Книга Брачный приговор, страница 120 – Натаэль Зика

Илларита смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Лари, я люблю тебя, — сказал Арвид, и в голосе его не было ни тени сомнения, только тихая, безграничная нежность. — Люблю с того самого дня, как впервые увидел на помолвке Милитты. Тебе тогда было всего шестнадцать — юная, светлая, совсем не похожая на жеманных девиц из высшего общества. Ты стояла в стороне от праздничной суеты, смотрела на Милитту с Виллемом, и в твоих глазах было столько тихой грусти и в то же время столько радости за сестру, что я не мог отвести взгляд.

Я подумал тогда: «Какая же она прекрасная и нежная… Когда ей исполнится восемнадцать, я сделаю всё, чтобы она стала моей женой».

Илларита прерывисто вздохнула.

— Но судьба распорядилась иначе, — продолжал граф, — сначала произошло несчастье с Милли, и мой брат словно сошёл с ума. А потом — я не успел ни подготовиться, ни воспрепятствовать — лорд Пьетро отдал Виллему твою руку. А я, младший, не посмел тогда перечить главе рода, не посмел идти против его воли. Да мне и некуда было бы привести жену, вздумай я украсть тебя у герцога! Всё, что у меня есть — до последней нитки и монеты — принадлежит старшему брату! Но даже не это послужило главным препятствием, и не вбитое с детства почтение к старшему, а то, как ты смотрела на теперь уже своего жениха. Я понял, что ты влюблена в его светлость и понадеялся, что Виллем оценит твою любовь, будет добр к тебе и со временем непременно тебя полюбит. Как же я ошибался…

Он замолчал, словно боясь спугнуть это хрупкое, только зародившееся доверие, и продолжил — голос его стал ниже, мягче, осторожнее, будто он нёс в руках переполненную чашу, и каждое лишнее движение грозило расплескать её содержимое.

— Тем горше было осознание, что для него ты была лишь ступенью к Перекрёстку! После вашей брачной ночи, терзаемый стыдом и ревностью, я уехал на рассвете, и следующие несколько месяцев не знал, как ты живёшь. А когда ты очутилась у меня в руках — без сознания, избитая, остриженная, едва живая — я корил себя, что не вернулся раньше.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы многомесячной внутренней борьбы, осторожно взял её ладони в свои и поднял голову.

— Ты — моя радость, мой свет и спасение! Я люблю тебя не за что-то, а просто потому, что ты есть, ведь без тебя мир теряет краски, а с тобой обретает смысл. Ты — моя жизнь, Лари! Я мечтаю засыпать и просыпаться рядом с тобой и делить радости пополам. И иметь право целиком брать на себя заботы и печали, ограждая тебя от всего, что может причинить боль. Я не обещаю тебе безоблачного неба — жизнь есть жизнь. Но обещаю — пока я рядом, тебя не коснётся одна буря.

Он осторожно сжал её пальцы.

— Ты спрашиваешь, согласен ли я? — голос его, сначала тихий и почти несмелый, вдруг окреп, наполнившись той решимостью, которая рождается не из гордости, а из глубины сердца, когда оно наконец находит свои слова. — Лари, я согласен тысячу раз — на всё, что ты можешь мне предложить, на каждое твоё условие, на каждый твой страх и на каждую твою надежду! Согласен сегодня, согласен завтра, согласен всегда — потому что с тобой я хочу быть и в радости, и в горе, и в богатстве, и в бедности, и в здравии, и в немощи.

Он продолжил, и в голосе его звучала такая теплота, что Илларита, сама того не замечая, подалась вперёд, будто пытаясь удержать каждое его слово прежде, чем оно растает в воздухе.