Онлайн книга «Четыре месяца темноты»
|
Единственное же, чего она по-настоящему боялась, до дрожи в коленях, – это проверки районной администрации. И хотя с документацией у нее было лучше, чем у всех остальных в районе, – завуч тряслась по старой привычке, превратившейся в рефлекс. «Звонок. Звонок. Почему к нам? Сколько там осталось до февраля? Уже меньше трех месяцев…» — Я позвала вас, Фаина, чтобы сообщить о приезде председателя министерства образования. Мы ждем его в конце зимы и должны… — «К нам едет ревизор». Только не очередная проверка, уже никаких сил… — Я понимаю ваше, х-м-м-м, состояние. Но вы, Фаина Рудольфовна, прекрасно справлялись с подготовкой выставок к таким мероприятиям, и я надеюсь… — Боюсь, что в этот раз я не смогу за это взяться. — Вы каждый раз вначале сомневаетесь, но затем представляете отличные проекты, и баллы к аттестации не бывают лишними… Фаина поерзала на стуле. — В этом году у меня есть определенные семейные трудности. «Семейные трудности. Теперь они словно сговорились и тычут своими семейными трудностями в ответ на любое мое распоряжение. Нельзя отпускать поводья». Маргарита Генриховна внимательно разглядела учительницу истории. В лице ее была невиданная прежде решимость отказать. «Мне не удастся ее переубедить. Только не ее и только не сегодня». Собственное бессилие всегда сильно раздражало Маргариту Генриховну. За свой богатый опыт она расплачивалась спокойствием, которого в ее порывистом характере и так осталось немного. Нервы стали похожи на старую расстроенную гитару: колки разболтались, струны истерлись, и все чаще вместо чудесного перебора инструмент тоскливо издавал фальшивые звуки. В гимназии ее невольно избегали – как, собственно, и могут относиться к человеку, который всегда и всех поучает и всем дает указания. Дети, которые не учились у нее, знали ее как тетеньку, делающую замечания: не сидеть на подоконнике, не есть в коридоре, носить форму, не заходить в класс табуном. Чаще всего случалось так, что она (к их удовольствию) прерывала урок другого учителя, войдя неожиданно и грозно, громогласно призывала сознаться – кто оставил упаковку из-под сока и фантики в коридоре? Естественно, никто и никогда не сознавался. Тогда голос ее достигал тех высот, на которых способны переговариваться дельфины и летучие мыши, – в такие моменты самый взвинченный ученик в классе вскакивал с места и говорил: — Хорошо-хорошо! Я уберу, хоть это и не я сделал. Только, пожалуйста, не кричите! Однако многим она была известна и другой своей чертой. Фаина, например, часто видела, как она сложными восьмерками перемещается по школе, среди учителей и учеников, и каждый раз перед ней возникал образ суетливой курицы-наседки, всегда готовой нахохлиться и впустить под свои теплые крылья несметное количество цыплят. «Из министерства. Почему к нам? Мы провалимся. Он приедет и увидит все как есть. А как есть?» Было время, когда Маргариту Генриховну старшеклассники называли Железной Дамой. При прежнем директоре порядок был ее сущностью и природой. Те ученики уже давно составили выпуск, да и ей пришлось стать другой – гибкой, способной дать быстрый отпор. «Была Железной, потом Ржавой, а теперь стала Каучуковой. Все дурное от меня отскакивает, и это отскочит. Разве он первый почетный гость, которого мы встречаем? Просто придется хорошо поработать». |