Онлайн книга «Ведьмы из Броккенбурга. Барби. Часть 1-3»
|
Что ни говори, шикарная штука – домашний оккулус. Вроде и смотришь ту же пьесу, что в театре, но чувствуешь себя куда как иначе. Оно и понятно, ни в одном театре ты не расположишься с таким комфортом, как в общей зале Малого Замка, растянувшись в собственной койке. В театре всегда чертовски накурено и смрадно, на галерке царит вечная сырость, за шиворотом после пьесы будет черно от табаку и сажи, мало того, еще попробуй найти такое местечко, чтобы тебе не перекрывали сцены чужие головы, шапероны и шляпы с топорщащимися перьями. В Кверфурте она и представить не могла себе такую роскошь, оккулус там был один на весь городишко, в местном трактире, едва-едва бормочущий, денно и нощно окруженный пьяными углежогами – какая уж тут, нахер, пьеса… С другой стороны… Барбаросса задумалась, позволяя взгляду катиться по полированному стеклу витрины, точно на свеженаточенных катках по поверхности замерзшего озера. Пожалуй, что и в театре есть своя прелесть. Да, там шумно, людно, грязно, но… Если ловко орудовать кулаками и локтями, можно отхватить вполне пристойные места с хорошим обзором, кроме того, в антрактах и интермедиях разносят отличные ливерные колбаски по крейцеру за штуку и можно в довесок перехватить кружку хоть и водянистого, но вполне недурного пива. А еще в театре ты помимо вони от соседей, табака и подгоревшего жира от колбасок ощущаешь прочие запахи, которые ни один оккулус, увы, передать пока не в силах – запах старого дерева от сцены, лака, свежей стружки, которой посыпают в проходах, талька от актерских париков, сгоревшего пороха, с помощью которого авансцену окутывают дымами… Забавно, иногда ей казалось, что эти простые запахи составляют добрую половину от того немудреного удовольствия, что зовется театром. Кроме того, как хорош бы ни был оккулус, у него существует предел. Даже самый ретивый и талантливый демон, заключенный в его хрустальных глубинах, не сможет перенести тебя внутрь событий. А вот театр… Именно в театре как-то раз она увидела, как горит осажденный триста лет назад Магдебург и даже сама побывала на месте битвы, впечатление об этом были так сильны, что сохранились и по сей день. К разочарованию Барбароссы выставленные в витрине оккулусы играли не пьесу и не концерт, как она надеялась, вместо этого выстроенные в ряд хрустальные бусины демонстрировали сидящего за письменным столом господина средних лет в расшитом галуном камзоле, который что-то бормотал, кивая зрителю и ежеминутно поправляя пальцем на переносице маленькое изящное пенсне. Барбаросса не собиралась вслушиваться, тем более, что оккулусы играли почти без звука, но кое-то все-таки услышала, пока они с Котейшеством шли мимо витрины: — …шестой год продолжается кровавая бойня, развязанная архивладыкой Гаапом и его смертными вассалами в афганских ханствах, бойня, унесшая миллионы мирных жизней, разрушившая десятки аулов и крепостей. Гаапова орда раз за разом демонстрируя свой звериный нрав, не намерена останавливаться, пока не превратит эту часть мира в выжженную пустыню – и мы все служим тому свидетелями. Речь идет о войне, о настоящей войне, которая уже грохочет на востоке тысячами ландскнехтских сапог, вбивая в землю все установленные веками заветы справедливости. От демонов воздуха мы получаем вести о том, что варварские орды Гаапа, в первую очередь хваленые руссацкие рейтары и мушкетеры, поддержанные отрядами бухарской тяжелой пехоты и каракалпакскими пращниками, осадили крепость Джавару, при этом безжалостно предав огню и смерти все окрестные кишлаки и аулы. Нет сомнения, если цивилизованный мир не вмешается, уже вскоре не только над Джаварой, но и над прочими крепостями взовьются стяги с красной пентаграммой, символом безумного алчного Гаапа… |