Книга Умереть за искусство, страница 32 – Питер Джеймс

Фрейя пожала плечами:

— Давай попробуем, почему бы и нет? Если это подделка, копия или просто какая-то ерунда, они нам скажут, верно?

— Именно так я и подумал.

Дэниел Хегарти привел Хорька в гостиную, и Натали подняла голову.

— А, Джимми… – сказала она, вскинув бровь.

Натали была одной из немногих, кто называл его настоящим именем. Хотя она никогда особенно не жаловала приятеля мужа, считая, что тот плохо влияет на Дэниела, ей все же казалось, что «Хорек» – это несколько грубовато.

— Рада тебя видеть. – Однако тон ее голоса и язык тела говорили о другом. – Я выведу собак, а потом пойду спать, – устало сообщила она, вставая с дивана, и с сомнением посмотрела на пакет под мышкой у Хорька. – Ты теперь работаешь в «Ди-эйч-эл»?^[15]

— Ха-ха-ха. Дэн решил, что это «Амазон».

— Что ж, – сказала она, нахмурившись, – что бы там ни было, надеюсь, оно не сомнительное.

Хорек покачал головой:

— Не-а, хозяева не знают, что оно исчезло.

Натали бросила на ухмыляющегося мужа предостерегающий взгляд, кликнула собак и спустилась по ступенькам в сад.

Хорек сел за обеденный стол в кухне и начал разворачивать упаковку, пока Хегарти наливал своему гостю колу, а себе – остатки красного вина из бутылки. Усевшись напротив, он заметил, что зубы у Хорька желтые от никотина, ногти, как обычно, обкусаны до мяса, а тыльная сторона обеих рук испещрена пометками шариковой ручкой. Имена, номера телефонов, символы – одни полустертые, другие свежие. Эта привычка появилась у Хорька еще в школьные годы, и с тех пор он не мог от нее избавиться. От него исходил несвежий запах, смешанный с табачным духом.

— Итак? – произнес Дэниел.

Хорек полез в карман:

— Не возражаешь, если я закурю?

— Только на улице.

— Не беспокойся, я пытаюсь бросить, – взгляни-ка лучше на это!

Он извлек из упаковки небольшую картину в богато украшенной раме. Хегарти увидел портрет худого человека с большим носом, неуловимо напоминающего Хорька своим вороватым видом. Персонаж был в малиновом плаще и бархатной шапочке, лицо освещалось прорезающим темноту тонким лучом света.

— «Il Ladro»!

— «Вор»? – рискнул перевести с итальянского Хегарти.

— Очень хорошо, ты не теряешь хватку.

— Ты уверен, что это не автопортрет?

— Ха-ха, может, тебе и сто лет, чтобы вывесить такую табличку, как на твоем доме, но мне уж точно не пятьсот, хотя я и выгляжу не очень! Эта картина по документам была написана итальянским художником Караваджо в тысяча шестьсот пятом году – за пять лет до его смерти. Она находилась в частном владении несколько сотен лет, не раз переходила из рук в руки, а в тысяча девятьсот двадцать седьмом году ее приобрел богатый венский банкир. Он и вся его семья погибли в газовых камерах во время Второй мировой войны.

— Ясно.

— Картина была зарегистрирована как пропавшая, возможно уничтоженная, в «Реестре утерянных произведений искусства». Только это не так: она вместе с несколькими работами Каналетто и множеством других безумно ценных полотен стояла у стены в усадьбе одного абсолютно чокнутого аристократа, недалеко от Беруоша в Восточном Суссексе, – в Беруош-парке.

— Такие раритеты были сложены у стены?

— Ну да, вот тебе и аристократия. Как бы то ни было, там возникла большая проблема с сыростью, поэтому все эти картины переместили в хранилище. На помощь позвали моего приятеля Ларри, эксперта по влагоизоляции. Он заметил эту картину и подумал, что мы можем поступить с ней по-умному.