Книга Умереть за искусство, страница 59 – Питер Джеймс

— Да, Пайпер? О чем вы хотите узнать, сэр?

Стюарт Пайпер предпочитал, чтобы к нему обращались только по фамилии. В сопровождении Килгора и двух далматинцев на поводке он прошел мимо картин Гейнсборо, Уоттса и Стаббса с изображением лошадей и направился в Большой салон. Там он остановился и достал из кармана старинный ключ. Потом снял миниатюру Гейнсборо, вставил ключ в отверстие в обшитой панелями стене и повернул его. Часть дубовой обшивки, которая на самом деле являлась потайной дверью, распахнулась, открывая потрясающую комнату без окон. Тут находилось логово Пайпера, его личное пространство. За все годы работы Килгора пускали туда всего пару раз.

Это было роскошное убежище. Обшитое темным дубом, обставленное глубокими диванами с кисточками и несколькими изящными антикварными предметами мебели. Здесь пахло дымом сигар и полиролем. Огромная люстра свисала с украшенного богатой росписью потолка над красивым кофейным столиком. Серебряные напольные канделябры с белыми незажженными свечами стояли по обе стороны от большого камина, в который, казалось, только что сложили поленья и хворост. Килгор знал, что, по словам босса, несмотря на отсутствие окон, тут было предусмотрено достаточно много вентиляционных каналов.

Однако настоящим вау-фактором комнаты была принадлежащая Пайперу коллекция картин в стиле fête galant – жемчужина в короне его собрания живописи. Двенадцать полотен в золоченых рамах висели на стенах, над каждым горела лампа. А больше всего для владельца значили три из них: «Весна», «Осень» и «Зима» Жана-Оноре Фрагонара.

Несмотря на небольшой размер, они занимали целую стену. Картины располагались на значительном расстоянии друг от друга, хотя между «Весной» и «Осенью» оставалось, пожалуй, слишком много свободного места.

— Видишь этот промежуток, Бобби? – Пайпер бросил на подчиненного холодный взгляд.

Глаза его были цвета высокопрочной стали. Какие бы гены ни унаследовал Пайпер, в его родословной явно не хватало предков, наделенных чувством юмора. Его костюм в угольно-белую полоску, как всегда, выглядел свежевыглаженным и почти наверняка утром побывал под утюгом – гардеробом босса занимался дворецкий Уилсон. Отец Пайпера, букмекер на скачках, умерший от эмболии, когда Пайперу исполнилось восемнадцать, на смертном одре дал ему один совет: «Всегда будь в костюме и при галстуке, сынок. И тогда тебя будут воспринимать всерьез».

«Старик должен был добавить: „Тебя также будут воспринимать всерьез, если ты живешь в доме с двадцатью двумя спальнями“», – подумал Пайпер, потому что в его случае так и было. И правда, люди воспринимали «мутанта» (как он себя называл) с реконструированным лицом действительно очень серьезно. Те люди, которые были ему нужны.

С раннего детства, сколько Пайпер себя помнил, он был одержим двумя страстями: историей и картинами старых мастеров. Когда мать, любившая искусство, впервые сводила его в Королевский павильон и Брайтонский музей, а позже они посетили лондонскую Национальную галерею, Лувр и галерею Уффици во Флоренции, картины стали оживлять для него историю. Хорошо это или плохо, но история изменилась с изобретением фотографии и кино. «До тех пор, – часто думал Пайпер, – у нас были только картины, и именно они давали нам представление о том, как на самом деле выглядело прошлое». Искусство было увлечением всей его жизни и стало источником его огромного богатства.