Книга Небесный город, страница 124 – Критика Рао

Задыхаясь, он согнул руки и пошевелил пальцами, пытаясь нащупать браслет из бусин рудракши или гражданское кольцо, но лоза только натянулась и удушающе дернула его назад. Никто не услышал его приглушенного крика агонии.

Одно за другим тонкие щупальца проникли под курту и потянулись к бусинам рудракши, срывая браслеты, ожерелья и кольцо. Черные бусины падали на пол, сдернутые сорняком.

«Нет», – подумал он со слезами на глазах то ли про бусы, то ли про ашрам, а может, и про свою жизнь.

Спираль-трава врезалась в броню ниши. Он наблюдал, не в силах кричать, не в силах биться. Вот так он и умрет, парализованный из-за нерешительности, не сумевший защитить ашрам, вдали от Ахильи. В голове у него эхом звучали взрывы истерического смеха. Зрение Иравана затуманилось, навалилась дурнота.

Уже было даже не так больно. Он плыл и вспоминал.

Ощущение кожи Ахильи, ее глаза, ее улыбка, ее прикосновения. В день их свадьбы он надел ей на шею цветочную гирлянду, и его захлестнули эмоции, когда он целовал ее, когда поклялся идти по жизни вместе с ней или не идти вообще, он чувствовал, что это правильно. Восторг, когда он получил бусины рудракши, каждая бусинка – обещание. Его отцы и мать, живущие в Ейкшаре, так гордились, когда его выбрали для перевода в Накшар. Для человека из его родного ашрама это была большая честь. Воспоминания плыли, сменяя картины его жизни, одну за другой, и он с удивлением подумал:«Посмотри-ка, жизнь и правда проносится перед глазами перед смертью». И разум взорвался смехом.

А воспоминания продолжали плыть. Вот Ираван-малыш спотыкается на бегу. А вот пинается в утробе, спящий, еще не родившийся. А здесь Ираван-женщина в джунглях кричит своим друзьям, чтобы они укрылись, когда обрушивается очередная ярость земли. Потом снова Ираван-мужчина, пониже ростом и с более светлой кожей, заставляющий ашрамы взлетать впервые в истории. Снова и снова перед ним мелькали прожитые им жизни.

Он был мальчиком. Он был женщиной. Он был отцом, сестрой, матерью. Он рождался, он жил, он умирал. И каждый раз у него были способности к траектированию. Иногда он ими пользовался, иногда – нет. Он умирал в ярости земли, он умирал в незнакомых ашрамах, он умирал в окружении семьи, он умирал в одиночестве, забывая все, что знал, и всех, кого знал. Он свободно любил и искал завершенности – совершенства. Он прожил тысячу жизней, нет, больше, много больше. А в конце всех жизней потерпел неудачу, разлука превратилась в пропасть, потому что он – они? – совершил непоправимую ошибку. Жизни проносились сквозь него, а между ними…

Он плыл, окруженный зеркалами Резонанса из расплавленного серебра.

Он всегда был в его жизнях, поглощал его, отражая все его рождения и все смерти.

Всегда терпеливый, он ждал и каждый раз возвращался.

Пролетали эоны, как крылатое эхо.

Он не добрался до Резонанса, и Резонанс не добрался до него, но с каждой жизнью они приближались друг к другу.

* * *

Когда они соприкоснулись, это было как возвращение домой.

Они как будто прозрели:смотри, подумали они, и он увидел себя в нише библиотеки, пойманного в ловушку застывшего кадра, рассыпающиеся бусины рудракши, спираль-траву, поглощающую осколки, Накшар, город на ровной плоскости, парящий в небе, невиновный в своей гибели, существующий в неведении, бушующую внизу ярость земли, уничтожающую все, невидимую, недооцененную, ненаблюдаемую и далее себя – их – в их истинной форме, сокрушенной в-д-р-е-б-е-з-г-и; и Ираван закричал в бесполезной печали: предупреждение, стенание, вопль.