Книга Джин. Любое желание — твое, страница 25 – Лисавета Челищева

Я продержался до обеда.

В больнице меня дёргали по каждому пустяку, но между операциями и обходами я ловил себя на том, что смотрю на телефон. Ни звонков. Ни сообщений. Она не позвонила. Конечно, не позвонила.

Такая упрямая.

К вечеру я не выдержал. Сказал Галине Сергеевне, что уезжаю по срочным делам, сел в машину и поехал на Василеостровскую. Адрес я знал — когда-то давно, ещё до всего этого хаоса, видел её личное дело. Запомнил случайно. Или не случайно.

Район был паршивый. Старые дома, облезлые фасады, лужи на асфальте. Я припарковался у её подъезда, поднялся на третий этаж. Коридор коммуналки встретил запахом кошачьей мочи и дешёвых сигарет. Из-за двери соседа доносился мат и звуки телевизора.

Я постучал.

Тишина.

Постучал сильнее.

— Соня! — позвал я, прижавшись ухом к двери. — Открывай.

Ни звука.

Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие. Я надавил на дверь — заперто. Постучал ещё раз, уже кулаком.

— Соня, открывай! Если не откроешь, я вышибу дверь!

Ничего.

Я отошёл на шаг, разбежался и врезал плечом в дверь. Раз, другой. С третьего раза старый замок хрустнул, и я влетел внутрь, едва не навернувшись о порог.

В комнате было темно. Запах болезни — тот самый, знакомый каждому врачу — ударил в нос. Я включил свет и увидел её.

Соня лежала на диване, скрючившись в три погибели. Лицо белое как мел, губы потрескались, дыхание поверхностное. Я подскочил к ней, упал на колени, коснулся лба — он горел так, будто под кожей полыхал пожар. Под сорок, не меньше.

— Соня! — я схватил её за плечи, встряхнул. — Соня, очнись!

Она не реагировала. Только тихо застонала, когда я попытался приподнять её.

Паника сжала горло.

Я уже потерял одну женщину. Ту, что родила мне Антона. Я не смог её спасти. Не смог уберечь.

Только не снова. Только не эта упрямая, бесячая, сводящая меня с ума девчонка.

Я уже хотел подхватить её на руки и везти в больницу, когда мой взгляд упал на подоконник.

Там стоял огромный букет белых роз. Шикарных, дорогих, явно не из ближайшего ларька. Штук пятьдесят, не меньше.

Это ещё что?

Кровь закипела в жилах.

Кто, мать вашу, прислал ей цветы? Какой мудак успел влезть, пока я её не видел? Пока она лежала здесь, больная и без сознания, какой-то ухажёр решил, что имеет право?

Я подошёл к букету, нашёл записку. Развернул.

«Выздоравливай, малышка!»

Без подписи. Просто «малышка». И этот дурацкий восклицательный знак, от которого меня затошнило.

Я сжал записку в кулаке, чувствуя, как внутри закипает слепая, дикая ревность. Кто он? Какой-то богатенький клиент из бара? Или, может, тот самый Дмитрий, с которым у неё был первый вечер? Или кто-то ещё, о ком я не знаю?

Я хотел выбросить эти чёртовы цветы в окно, разорвать, растоптать. Но Соня на диване снова застонала, и я вспомнил, зачем пришёл.

Потом разберусь с ухажёрами. Сейчас важнее было спасти её.

Я вернулся к дивану, подхватил её на руки — тело горело огнём, как раскалённые угли — и выбежал из проклятой коммуналки, захлопнув дверь.

Сосед выглянул из своей комнаты, заросший, в майке-алкоголичке.

— Э, ты чё дверь выломал? — прокрипел он. — Я милицию вызову!

— Вызывай, — бросил я, уже спускаясь по лестнице. — Скажешь, чтоб тебя в отрезвитель забрали.

Я аккуратно усадил Соню на пассажирское сиденье, обежал машину, прыгнул за руль. Руки дрожали — впервые за много лет.