Книга Джин. Любое желание — твое, страница 52 – Лисавета Челищева

Савелий сидел в кресле напротив, сжимая в руках чётки — я даже не знала, что он верующий.

— Скорая будет с минуты на минуту, — сказал он тихо.

Я кивнула и села на подлокотник кресла, глядя на Валентина. В груди не было ничего. Ни жалости, ни страха, ни торжества. Пустота.

Валентин приоткрыл глаза. Мутные, красные, с лопнувшими сосудами. Он с трудом сфокусировал взгляд на мне, и в этом взгляде мелькнуло узнавание.

— Со... Соня... — прохрипел он едва слышно. — Воды...

Я молча встала, налила воды из графина, поднесла стакан к его губам. Он пил жадно, захлёбываясь, половина пролилась на грудь.

— Тише, — сказала я без эмоций. — Не торопись.

Он откинулся на подушку, тяжело дыша. А потом его рука — дрожащая, слабая, но всё ещё его рука — метнулась и схватила меня за запястье.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Сейчас? Он понял? Сейчас, когда скорая на подходе, он скажет это вслух?

Валентин потянул меня вниз, заставляя наклониться. Его губы коснулись моего уха, и он зашептал — хрипло, сбивчиво, с трудом ворочая языком:

— Я знаю... знаю, что ты мне изменяешь... — выдохнул он. — Я знаю, что у тебя кто-то появился. И я решил, что прощу тебя. Только... останься.

Я смотрела на его багровое лицо, на лопнувшие сосуды в глазах, на дрожащие руки, и думала только об одном: «Это за Елену. Это за все те ночи, когда я просыпалась в холодном поту от кошмаров, которые ты мне устроил».

Я ничего не сказала. Просто выпрямилась, высвободила руку из его ослабевших пальцев и отошла к окну.

Я увидела, как во двор въезжает машина скорой помощи с мигалками, но без сирены, чтобы не пугать соседей.

— Приехали, — сообщила я Савелию.

Дальше было как в тумане. Врачи, носилки, быстрые команды, капельницы, вопросы. Савелий отвечал, я молчала. Антон спал — я попросила врачей не шуметь около детской.

Когда Валентина грузили в машину, я вышла на улицу. Ночь была промозглой. Я стояла у открытых дверей скорой, глядя, как его укладывают на носилки внутри машины. Он смотрел на меня — мутным взглядом, в котором плескалась боль и надежда.

Я подошла к машине и наклонилась к нему. Так близко, что мои губы почти касались его уха. Так же, как он делал со мной сотни раз.

— Это тебе, — прошептала я так, чтобы никто больше не услышал. — За димедрол. И за Елену тоже.

Он резко дёрнулся. Глаза расширились, в них вспыхнуло понимание — такое яркое, дикое понимание произошедшего. Он попытался схватить меня за горло, закричать, но тело его больше не слушалось. Только хриплый, булькающий звук вырвался из горла.

БАР «ДЖИН»

Бар тонул во тьме.

Не в той мягкой, бархатистой полутьме, что обычно окутывала его стены, создавая атмосферу тайны и обещания. Нет. Это была другая тьма — глухая, беспросветная. Светильники погасли, свечи оплыли чёрным воском, зеркала потускнели и покрылись трещинами, будто само пространство оплакивало то, что происходило в центре зала.

Рамиль лежал на подиуме.

Там, где совсем недавно Соня стояла под прожектором, выставленная на торги, как редчайший лот, теперь распласталось нечто, отдалённо напоминающее человека. Тело лежало неподвижно, кожа приобрела пепельно-серый оттенок, глаза запали, а изо рта при каждом выдохе вырывались клубы чёрного дыма.

Но самым страшным была слизь.

Она сочилась из пор, стекала по телу на чёрный мрамор подиума, собираясь в липкую, маслянистую лужу. Она пахла разложением — не физическим, нет. Распадом сущности. Растворением того, что не должно было растворяться.