Книга Не стоит грубить феям, страница 102 – Ярослав Лосик

— Правильно! Сжечь! — немедленно подхватил Лайош. — Верно я говорю, люди?

Но люди только боязливо озирались друг на друга и испуганно перешёптывались. Если честно, я даже немного воспрял духом. Лучик надежды хоть на какую-то адекватность забрезжил во тьме суеверной чуши.

— Что ж, глас народный есть глас Господень, — сказал инквизитор, хищно ухмыляясь, и лучик почему-то сразу стал тускнеть. — Коли люди взывают к справедливости — не нам её отменять. А дабы развеять все сомнения, что сие есть истина, ежели душа несчастной достойна милости, так пусть Господь сам явит нам знак.

Жужжащие ханурики заткнулись как по команде, а воздух вокруг стал невыносимо плотным.

— Это произвол! — сорвался я, потрясая Шарлоттиным кулачком. Терять мне было всё равно нечего, а ждать знамения, ясень пень, равносильно добровольному натягиванию петли на шею. — Антинаучные заявления! Все ваши обвинения шиты белыми нитками!

Судьи от неожиданности аж подпрыгнули, а кто-то в зале даже громко и довольно присвистнул. Противный звук эхом отразился от каменных стен.

— Молчать! — вскочил взбешённый брат Себастьян. — За подобную дерзость, богомерзкие деяния, грязные обряды и…

Но закончить он не успел. За церковными стенами раздался жуткий вой, потом хруст дерева, скрежет, грохот, крики. Всё смешалось в нарастающий ком оглушающих, пугающих звуков, с дикой скоростью несущийся к дверям.

Створки на входе вынесло с первого удара и в зал ворвался до одури довольный Пушок, за которым на верёвке волочился здоровенный кол, а может и кусок забора. Разглядеть точнее было сложно из-за самоорганизовавшегося хаоса.

Псина пролетела через весь зал в три прыжка, сбила с ног двух охранников, которые зачем-то попытались его остановить, опрокинула лавку вместе с сидящими на ней крестьянами — те посыпались как кегли — и налетела на меня.

Дальнейшее я помню смутно.

Сначала в меня уткнулось что-то горячее, мохнатое и невыносимо вонючее. Потом лицо накрыл влажный шершавый язык размером с хорошую тряпку. Потом я упал.

— Пушок, — прохрипел я из-под собаки, — хороший пёс. Хороший. Слезь.

Пушок не слез. Зверюга, видимо, решила зализать меня до смерти.

Кусок забора на верёвке задумчиво доехал до судейского стола и ткнулся в него с глухим стуком. В это время в зале стояла такая тишина, что было слышно только то, как моргает брат Себастьян да с липкими хлюпами орудует язык белого монстра.

— Знамение… — выдохнул кто-то в первом ряду.

— А зверь-то какой неведомый да белый… — подхватил другой голос.

— Значится, природа у него ангельская, — громко сообщил очень тощий и очень морщеный дед соседке, — небесный заступник, стало быть, явился. Ты токма глянь, он же как снег чистый! А оттого следует, что Господь его нам указует.

— Чудо! Знамение! — обрадованно загудел зал. — Небесный заступник! Слава Господу нашему!

— Люди! — услышал я громогласного отца Кристофера, который судя по тяжёлому грохоту упал на колени, а может и просто свалился со своего кресла. — Очнитесь! Откройте глаза свои! Дьявол застилает вам очи! Сие Люциферов прихвостень! Вестник бездны! Левиафан во плоти! Писание же гласит…

— Дык это ж Пушок, — раздался смущённый голос Андраша откуда-то из общей массы восторгов. — Никакой он не вестник. Он хороший, добрый. Вы не глядите, что здоровый такой. Тут дело житейское — он покушать не дурак, вот и вымахал на дармовых харчах. Пушок, иди сюда! Не пугай добрых людей.