Книга Брошенная жена дракона. Хозяйка сиротского замка, страница 14 – Диана Фурсова

Дарон кашлянул, будто прятал смущение.

— Вода сама не придёт, госпожа.

— Верно. Ведро есть?

— У колодца видел два. Одно без ручки, второе сердитое, но целое.

— Берите сердитое.

Он хмыкнул и вышел.

Авелия осталась в кухне одна.

Не совсем одна.

Она чувствовала присутствие за дверью. Один ребёнок? Двое? Больше? Тишина в этом замке умела держать секреты, но голодные дети не могли не выдать себя дыханием.

Авелия медленно разложила еду на столе. Не как подачу для господ, а как учёт: хлеб сюда, сыр сюда, сухари отдельно, яблоки разрезать тонко, чтобы досталось каждому, крупу перебрать, щепки в печь, проверить тягу.

Её движения становились спокойнее.

Кухня, даже пустая, подчинялась понятным законам. Здесь не имело значения, была ли она женой дракона, брошенной женщиной или хозяйкой сомнительного владения. Если есть огонь, вода и крупа, можно сварить похлёбку. Если есть стол, можно посадить за него людей. Если есть дверь, можно решить, открыть её или оставить прикрытой.

Авелия нашла в ящике тупой нож, вытерла его чистой стороной платка и начала резать хлеб.

За спиной скрипнула половица.

Она не обернулась.

Нож шёл через корку медленно, крошки падали на доску. Авелия нарезала первый ломоть, потом второй, тоньше, чем хотелось бы, но ровно. На третьем услышала едва заметный вдох.

— Тебе можно взять кусок, — сказала она. — Но если возьмёшь сейчас, остальные тоже узнают. Лучше подождать, пока будет горячее.

Молчание.

Потом тот же хрипловатый голос спросил:

— Горячее для всех?

Авелия положила нож.

Теперь она повернулась.

У дверного проёма стоял мальчик лет двенадцати или тринадцати. Точный возраст определить было трудно: худоба делала его старше, огромные настороженные глаза — младше. Тёмные волосы падали на лоб неровными прядями, словно их обрезали ножом без зеркала. На нём была куртка с чужого плеча, перетянутая верёвкой, и слишком короткие штаны. Но стоял он прямо, закрывая собой коридор, будто за его спиной была не пустота, а целое войско.

На правой щеке у него виднелась тонкая светлая линия, похожая на след от старой царапины.

— Для всех, кто выйдет к столу, — ответила Авелия. — Или для всех, кому вы потом отнесёте в мисках, если они боятся.

Мальчик прищурился.

— Мисок три.

— Значит, будем есть по очереди. Или найдём ещё посуду. В больших замках всегда есть место, куда убирают непарные тарелки, треснутые кувшины и вещи, которые жалко выбросить.

— Тут не большой замок.

Авелия оглянулась на широкую кухню, на огромную печь, на тёмные балки под потолком.

— Он просто давно не ел, — сказала она. — От этого все кажутся меньше.

Мальчик явно не ожидал такого ответа. Его взгляд скользнул к хлебу, к сыру, к мешочку сухарей, затем снова к её лицу.

— Вы не должны были открывать ворота.

— Это ты написал записку?

Он сжал губы.

Значит, да. Или знал того, кто написал.

Авелия не стала ловить его на этом.

— Я не открывала их сразу, — сказала она. — Сначала они отказались.

В глазах мальчика мелькнуло что-то быстрое. Испуг? Удовлетворение? Надежда, тут же придушенная недоверием?

— Но потом открыли.

— После того как я сняла с себя знаки Салкрестов.

Он посмотрел на её ворот, на волосы, на пояс, будто проверял, не осталось ли где алой метки. Проверял серьёзно, почти по-взрослому. И снова Авелия ощутила холодную злость — уже не на Орвейна лично, а на весь порядок, в котором ребёнок с голодными глазами знал о родовых знаках больше, чем должен был знать ребёнок.