Книга Ателье "Бархатный Пепел", страница 22 – Тори Гринн

Эффект был мгновенным. Один из кураторов, мужчина, замахнувшийся на Адриана, вдруг замер. На его лице промелькнула тень чего-то теплого, знакомого и синхронность дала сбой.

Серафим вздрогнул, будто его ударили током.

— Прекрати это! — его голос впервые потерял ледяное спокойствие. — Ты портишь чистоту!

— Вот и твой изъян, — крикнула ему Камила, находя в своем хаосе новые образы: смех ребенка, неуклюжий танец, слезы радости. Она забрасывала ими кураторов, как гранатами. — Твоё совершенство не выносит жизни!

Пока кураторы, дезориентированные, пытались выбросить из головы навязанные им чувства, Адриан получил преимущество. Он обезвредил одного, затем второго. Бой превратился в хаос и в этом хаосе они были сильнее.

Серафим наблюдал и его лицо исказила маска ярости. Его идеальный мир рушился.

— Хватит! — он резко повернулся к своим «экспонатам». — Уничтожить их!

Застывшие фигуры Марка, Элис и остальных вдруг дернулись. Их пустые глаза обратились на Камилу и Адриана. Они были всего лишь марионетками и Серафим дергал за ниточки, но атаковали они не физически. Они атаковали волной того самого украденного, бездушного мастерства. Хирургическая точность, математический расчет, виртуозное владение формой — всё это обрушилось на них как ураган, стремящийся стереть их индивидуальность, превратить в такие же пустые сосуды.

Камила закричала, падая на колени. Адриан попытался прикрыть её, но сам корчился от боли, чувствуя, как его собственная воля растворяется в этом ледяном потоке.

И тогда Камила поняла. Бороться с совершенством бессмысленно. Единственный способ его победить — принять: принять своё несовершенство, свой хаос, свою боль.

Она перестала сопротивляться. Она распахнула свой разум навстречу атаке, позволив потоку чужого гения смешаться с её обрывками памяти, с её страхами, с её любовью, с её потерей.

И произошло невероятное. Холодное, идеальное мастерство, столкнувшись с живой, дышащей тканью её души, начало... ржаветь. Точность давала сбой. Математические расчеты трещали по швам, не в силах описать человеческое горе. Виртуозность блекла перед силой настоящей, неидеальной эмоции.

Серафим, чувствуя, как разрушается его творение, издал вопль — нечеловеческий, полный ярости и отчаяния. Его безупречный белый костюм гения вдруг, оказался просто театральным… Он был не богом, а просто вором, испугавшимся собственной человечности.

В этот момент Адриан, собрав последние силы, метнул свой кинжал. Не в Серафима. В стену за ним, где находился сложный ментальный усилитель — источник его связи с «экспонатами» и кураторами.

Раздался взрыв искр. Нити контроля порвались.

«Экспонаты» замерли, а затем, один за другим, начали падать на пол, как марионетки с обрезанными нитями. Где-то послышался тихий стон. Плач. Это возвращалась их боль, их память, их души.

Серафим стоял, глядя на рушащийся мир своего совершенства. Его фигура вдруг съежилась.

— Что ты наделала? — прошипел он, глядя на Камилу. — Ты уничтожила бессмертное искусство!

— Нет, — она поднялась на ноги, её голос был твердым. — Я вернула ему жизнь. Искусство, не одухотворенное жизнью, — это просто труп. А, ты всего лишь гробовщик.

Он больше не сражался. Он просто повернулся и медленно пошел вглубь белого зала, растворяясь в свете, как призрак. Его ловушка была разрушена. Его коллекция освобождена. Охота была окончена.