Книга Дознание брошенной жены. Мой муж убил моего мужа, страница 17 – Ангелина Сантос

Он почти улыбнулся. Почти. У Кассиана улыбка редко доходила до глаз, а сегодня не добралась даже до губ.

— Ты становишься находчивой.

— Разве это плохо?

— Зависит от того, что именно ты пытаешься найти.

Я посмотрела на зонт в его руке. В полой ручке, глубже ложной пробки, лежало кольцо Дамиана. Старое серебро, поврежденное эхо, единственная вещь, которую Палата не успела отнять. Я спрятала его туда еще у рынка, решив, что дешевые вещи вызывают у людей вроде Кассиана меньше интереса, чем дорогие. Ошиблась. Или не до конца ошиблась.

Потому что он еще не открыл ручку.

— Ты ведь не о зонте спрашиваешь, — сказала я.

— Нет.

— Тогда говори прямо.

Он сделал шаг ближе. Между нами осталось совсем немного места, но он не касался меня. Кассиан умел давить, не оставляя следов.

— Где ты была сегодня вечером?

— Я уже сказала.

— В храме.

— Да.

— Сколько времени?

— Достаточно, чтобы понять: боги отвечают еще хуже людей.

— В каком приделе?

Я выдержала паузу.

Вот оно.

Кассиан не обвинял. Он проверял. Приделов в храме Святой Астеры было пять. Для поминальных чаш, для брачных просьб, для исцеления, для обетов молчания и для тех, кто приходил просить суда над мертвыми. Я знала это не потому, что была сегодня в храме. Я знала это с детства.

— В северном, — сказала я. — У чаш памяти.

— Там сейчас ремонт после пожара.

Ошибка.

Маленькая. Точная. Достаточная.

Я могла бы испугаться. Вместо этого устало закрыла глаза, как женщина, которая не лжет, а слишком вымотана, чтобы терпеть допрос.

— Значит, в восточном. Я не смотрела на стены, Кассиан. Я думала о том, что сегодня видела кости человека, с которым когда-то делила постель.

Он молчал.

Я открыла глаза.

— Если ты хочешь обвинить меня в том, что я недостаточно точно запомнила храм после опознания, сделай это. Только не превращай заботу в следствие. Это унизительно даже для нас.

На этот раз удар попал не туда, где он ожидал. Я увидела это по его лицу. Кассиан был готов к страху, упрямству, лжи. К усталой правде, пусть и неполной, он подготовился хуже.

Он опустил взгляд на зонт.

— Я не хочу тебя унижать.

— Тогда верни мне мою вещь.

— Сначала я должен убедиться, что она безопасна.

— Для кого?

— Для тебя.

— Как удобно, что все опасное в моей жизни ты называешь моей защитой.

Он больше не улыбался.

— Этот тон тебе не идет.

— Зато он мой.

Кассиан медленно повернул ручку зонта. Я услышала тихий щелчок. Ложная пробка поддалась, как и должна была. Сердце у меня ударило так сильно, что на миг стало трудно дышать, но я заставила себя смотреть не на его пальцы, а на лицо.

Из ручки выпал короткий огарок поминальной свечи и сложенная вдвое бумажка с храмовой молитвой.

Лина купила свечи. Я взяла одну, пока она плакала в экипаже, и спрятала в первый тайник ручки уже у ворот дома. Не потому, что была такой умной. Просто после встречи с Рейнардом Сорелем я впервые за долгое время поверила не осторожности, а проверке. Если Кассиан найдет тайник, он должен найти то, что согласуется с моей ложью.

Кольцо лежало глубже, за узким свинцовым ободом, который нельзя было открыть без тонкой шпильки или ножа.

Кассиан поднял молитву и развернул.

— «Открой ушедшим тихую дорогу», — прочитал он. — Ты стала набожной?

— Нет. Я стала вдовой, которой не позволили быть вдовой.