Книга Дознание брошенной жены. Мой муж убил моего мужа, страница 37 – Ангелина Сантос

— Для себя.

Я почти рассмеялась. Устало, тихо, без радости.

— Ты все еще держишься этой версии.

— Потому что она пока самая милосердная.

— Милосердие не твоя сильная сторона, Кассиан.

— Ты удивилась бы.

Я повернулась к нему.

— Правда? Тогда удиви меня. Скажи, что случилось с Дамианом.

Он молчал.

— Скажи, почему его внесли в реестр мертвых до официального обнаружения тела.

Ничего.

— Скажи, почему пластину назвали запрещенной после его смерти.

Он смотрел на меня так, будто я подходила к краю, который он уже мысленно отметил для себя.

— Скажи, почему человек у Серых конюшен боится магистра с ожогом на левом запястье.

Вот теперь его лицо изменилось.

Не сильно.

Но я увидела.

Кассиан очень медленно поднял левую руку и поправил манжету, закрывая ожог.

— Ты все-таки поехала к Сеттару.

Я не ответила.

Он и не ждал.

— Его память повреждена, — сказал Кассиан. — Любые его слова бесполезны.

— Я не сказала его имя.

— Не нужно быть дознавателем, чтобы понять маршрут женщины, которая задает вопросы о мертвом кучере.

— Он не мертв.

— Пока.

Холод прошел вдоль позвоночника.

— Это угроза?

Кассиан повернулся ко мне полностью.

— Это предупреждение. Ты входишь в круг людей, которые не станут щадить ни тебя, ни тех, кто окажется рядом. Кучер, служанка, бывший дознаватель, управляющий Орсо — все они станут расходом, если ты продолжишь.

Рейнард.

Лина.

Эллар.

Элиан.

Он назвал их не случайно. Не всех прямо, но достаточно точно, чтобы я поняла: дом слушал, город смотрел, а Кассиан собирал нитки быстрее, чем я хотела верить.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась из страха за других.

— Я хочу, чтобы ты поняла цену.

— Ты сам ее назначаешь?

— Нет.

— Но платят почему-то те, кто мешает тебе.

Он приблизился на шаг.

— Ты считаешь меня убийцей?

Вопрос был прямым.

Слишком прямым.

Если бы я сказала «да», он получил бы то, чего ждал: эмоцию, обвинение, признание моей готовности идти против него. Если сказала бы «нет», солгала бы так явно, что унизила бы себя.

Я выбрала третье.

— Я считаю тебя человеком, который боится правды о смерти Дамиана больше, чем моей ненависти.

Кассиан долго смотрел на меня.

Потом тихо сказал:

— Моя бедная Алеста. Ты думаешь, ненависть защищает лучше любви.

Я напряглась.

— Не говори со мной так.

— Как?

— Будто я уже проиграла, но ты достаточно великодушен, чтобы жалеть меня.

Он поднял руку.

Я не отступила.

Пальцы Кассиана коснулись пряди у моего виска. Очень легко. Почти нежно. Со стороны это движение могло бы показаться лаской.

— Я не хочу тебя ломать, — сказал он.

— Но умеешь.

— Да.

Вот она.

Честность.

Голая, тихая, страшнее угроз.

Я отвела его руку от своего лица.

На этот раз коснулась именно левого запястья. На миг. Пальцами по ткани над скрытым ожогом.

Кассиан замер.

— Серебро кусает только тех, кто держит чужую клятву силой, — сказала я.

Его взгляд стал темным.

— Это сказал Сеттар?

— Это сказал закон.

— Закон говорит больше, чем понимает.

— А мертвые?

Кассиан наклонился ближе.

— Мертвые говорят то, что живые успевают из них сделать.

Я встретила его взгляд и вдруг ясно поняла: он не просто скрывает убийство. Он уверен, что имеет право скрывать. Может быть, даже уверен, что поступил правильно.

От этого стало хуже.

Преступник, который знает, что он преступник, оставляет щели для вины. Человек, считающий себя необходимым злом, закрывает двери надежнее.