Книга Изгнанница, страница 12 – Наталия Леонова

Но в глубине души она чувствовала — это только начало.

Ночью ей приснился сон. Она стояла на балу, одна, и все смотрели на нее. Великий князь шел к ней, протягивал руку, но кто-то хватал ее за плечо и оттаскивал назад. Она просыпалась в холодном поту, прижимая ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце.

«Это просто сон», — говорила она себе. — «Просто сон».

Но тревога оставалась.

Санкт-Петербург, середина июня 1817 года. Особняк Шаховских на Английской набережной.

Анастасия возвращалась из Царского Села с тяжелым сердцем. Последние недели при дворе стали невыносимыми. Императрица Елизавета Алексеевна, прежде всегда ласковая, теперь говорила с ней сухо, коротко, избегала смотреть в глаза. Анастасия чувствовала — это не ее воля. Кто-то давил на императрицу, кто-то внушал ей, что фрейлина Шаховская — persona non grata, что ее присутствие рядом нежелательно.

Но кто? Мария Долгорукова вела себя странно: то подходила с приторными улыбками и сочувственными вздохами, то исчезала на несколько дней, а потом появлялась с видом победительницы, пахнущая новыми духами и новыми сплетнями. Анастасия пыталась поговорить с ней откровенно, но Мария отделывалась шутками и переводила разговор на другое.

— Ты что-то скрываешь, — сказала ей Анастасия однажды, когда они остались вдвоем в комнате для фрейлин. За окном шел дождь, и капли барабанили по стеклам, создавая ощущение замкнутости, почти клетки.

— Я? — Мария округлила глаза, изображая невинность. — Что ты, Настя. У меня нет от тебя секретов.

— Лжешь, — спокойно ответила Анастасия, глядя ей прямо в глаза.

Мария обиженно поджала губы, схватила свой ридикюль и вышла, хлопнув дверью. Анастасия смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри нарастает тревога — глухая, тяжелая, как предгрозовой воздух.

Сегодня, вернувшись домой, она застала родителей в странном состоянии. Отец, князь Григорий Павлович, сидел в кабинете, запершись, и не выходил даже к обеду. Мать, княгиня Елена Николаевна, ходила по гостиной, теребя платок, и на вопросы отвечала односложно. В гостиной пахло сушеной мятой и лавандой — мать всегда клала эти травы в шкафы, чтобы отогнать моль, но сейчас запах казался удушливым.

— Что случилось? — спросила Анастасия, снимая шаль и перчатки.

— Ничего, — ответила мать, не глядя на нее. — Отец устал. Не тревожь его.

Анастасия не поверила. Но спрашивать дальше не стала — знала, что родители скажут, когда будет нужно.

Она поднялась к себе, села у окна и стала смотреть на Неву. Вода была серой, свинцовой, небо — низким и влажным. На том берегу едва виднелись очертания Петропавловской крепости, и Анастасии вдруг подумалось, что она чувствует себя как в тюрьме — только стены у этой тюрьмы бархатные, а решетки — золотые.

Князь Григорий Павлович Шаховской был человеком старой закалки. Ему было под шестьдесят, но он держался прямо, носил сюртук по последней моде (темно-синий, от лучшего портного на Невском, пятьдесят рублей за пошив) и не позволял себе ни седины в волосах (подкрашивал хной), ни расслабленности в манерах. Он служил в Коллегии иностранных дел — с недавнего времени министерстве — и имел чин действительного статского советника, что приравнивалось к генеральскому. Его уважали, к его мнению прислушивались, но он никогда не был в ближнем кругу императрицы-матери. И это, возможно, спасло его — или, наоборот, сделало уязвимым.