Книга Изгнанница, страница 13 – Наталия Леонова

Сегодня утром его вызвала сама Мария Федоровна.

Он поехал во дворец, думая, что речь пойдет о делах — может быть, о каком-то дипломатическом поручении, о поездке в Вену или о торговом договоре с Англией. Но разговор пошел совсем о другом.

Вдовствующая императрица приняла его в своей личной гостиной — комнате с тяжелыми бордовыми портьерами, множеством икон в золотых окладах и запахом сушеных трав, который смешивался с ароматом ладана. Она сидела в кресле, прямая, как статуя, смотрела своими острыми, ничего не упускающими глазами — глазами, которые видели смерть мужа, воцарение сына и Наполеона, спалившего Москву.

— Князь, — сказала она после обмена любезностями, — я хочу поговорить с вами о вашей дочери.

Князь Григорий внутренне напрягся, но внешне сохранил спокойствие. Только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались.

— О Анастасии, ваше величество?

— Да. Она — прекрасная фрейлина, умная, воспитанная. Императрица Елизавета Алексеевна очень ценит ее. Я тоже ценю.

— Мне приятно это слышать, ваше величество.

— Однако, — Мария Федоровна сделала паузу, взяла с подноса чашку с чаем, отпила глоток и поставила обратно. Звякнул фарфор. — Ее присутствие при дворе в данный момент... нежелательно.

Князь Григорий почувствовал, как холод пробежал по спине, будто кто-то открыл окно в январскую стужу.

— Нежелательно? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Простите, ваше величество, я не совсем понимаю.

— Я буду говорить прямо, — сказала императрица-мать, и ее голос зазвенел сталью. — Великий князь Николай Павлович... замечает вашу дочь. Чаще, чем следовало бы. Вы понимаете, о чем я?

Князь Григорий молчал. Он понимал. И ему становилось страшно — по-настоящему, глубоко, так, как не было страшно даже в двенадцатом году, когда французы шли на Москву.

— Предстоящая помолвка с прусской принцессой — дело государственной важности, — продолжала Мария Федоровна, понижая голос до доверительного шепота, от которого делалось еще жутче. — Ничто не должно омрачить этот союз. Никакие слухи, никакие сплетни, никакие... лишние взгляды. Поэтому я считаю, что вашей дочери будет полезно отдохнуть от придворной жизни. Съездить в имение, проветриться. До завершения брачных переговоров.

— На сколько? — спросил князь Григорий, чувствуя, как горло перехватывает, будто он проглотил колючку.

— На неопределенный срок, — ответила императрица-мать. — Мы дадим знать, когда она сможет вернуться.

Она не сказала «опала». Она сказала «отдохнуть». Но князь Григорий знал, что это одно и то же. Он видел, как «отдыхали» другие фрейлины, которых отправляли в деревню, — некоторые не возвращались годами, а некоторые не возвращались никогда.

Он поклонился, поблагодарил за заботу и вышел. В коридоре он остановился, прижался лбом к холодной стене — мраморной, с золотыми прожилками, — и закрыл глаза. Он был в ярости — на себя, на императрицу-мать, на эту несправедливость. Но он был бессилен.

Вернувшись домой, он заперся в кабинете и не выходил несколько часов. Княгиня Елена, его жена, тихо постучалась, вошла, села напротив. Ее лицо было бледным, руки дрожали.

— Что сказала императрица? — спросила она, хотя уже догадывалась.

— Настя должна уехать, — сказал он глухо, не глядя на жену. — В имение. На неопределенный срок.