Книга Изгнанница, страница 28 – Наталия Леонова

Когда гости разошлись, Анастасия поднялась в комнату, которую отвели для молодых — большую, с кроватью под балдахином, с горящим камином и зажженными свечами. Мать помогла раздеться, расчесала волосы, поцеловала в лоб.

— Настя, — прошептала она. — Будь сильной.

— Я всегда была сильной, — ответила Анастасия. — Но сейчас... я не знаю.

Мать ушла. Анастасия осталась одна.

Она сидела на краю кровати, в белой ночной сорочке из тонкого батиста, с распущенными волосами, падающими на плечи, и смотрела на дверь. За ней — коридор. За коридором — комната, где он ждал. Или не ждал. Она не знала.

«Господи, — подумала она. — Дай мне сил».

Дверь открылась.

Имение Шаховских, ночь после венчания.

Алексей стоял у окна в своей комнате — той, которую отвели ему на время свадебных торжеств. Смотрел в темноту, на мокрые стекла, на смутные очертания деревьев, раскачиваемых ветром. Дождь кончился, но ветер все еще гудел в трубе, и где-то в доме скрипели половицы.

Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Слышал, как гости разъехались, как хлопнула входная дверь, как мать Анастасии поднялась наверх, как стихли шаги. А потом — тишина. Такая густая, что звенело в ушах.

Он должен был идти.

Он знал это с того самого разговора с императрицей-матерью. Она не оставила ему выбора. «Я надеюсь, вы понимаете, что этот брак должен быть не только на бумаге». Он понимал. И дал слово. Честное слово, которое нельзя нарушить. Слово, которое сделает его палачом в собственных глазах.

Но сейчас, стоя у окна, он чувствовал, как тяжело поднять руку, чтобы взять свечу, как трудно сделать первый шаг. Не потому, что он не хотел ее. Наоборот — он хотел. Слишком долго смотрел на нее издалека, слишком долго запрещал себе думать о ней. А теперь она была его женой, и он имел право.

Но она не хотела его.

Он видел это сегодня — в ее холодных глазах, в ее каменном лице, в том, как она сидела за столом, не поднимая головы, как механически жевала, не чувствуя вкуса. Она не выбирала этот брак. Она подчинилась, как и он. И теперь он должен был войти в ее комнату и сделать то, чего она боялась.

«Ты чудовище, — сказал он себе, глядя на свое отражение в темном стекле. — Такое же, как твой отец. Только он убивал императоров, а ты будешь насиловать жену».

Он взял свечу и вышел в коридор.

Дверь в ее комнату была закрыта. Он постоял секунду, прислушиваясь. Тишина. Только ветер за окном и треск свечи. Потом тихо постучал и открыл дверь.

Она сидела на краю кровати — в белой ночной сорочке, с распущенными темными волосами, падающими на плечи. Босая. Без украшений. Только маленький золотой крестик на шее. Она была прекрасна — той хрупкой, почти прозрачной красотой, от которой у него перехватывало дыхание. В свете свечей ее кожа казалась фарфоровой, а тени под глазами придавали лицу выражение усталой покорности.

Но глаза ее были пусты. В них не было страха, не было надежды, не было даже злости. Только пустота.

Он поставил свечу на комод. Свет упал на ее лицо — бледное, сжатые губы, тени под глазами. Она не плакала. Но дрожала — едва заметно, как осиновый лист на ветру.

— Вы же понимаете, что мы должны, — сказал он.

Голос его был ровным, почти холодным. Он не хотел, чтобы она слышала его сомнения. Не хотел, чтобы она знала, как дрожат его руки.