Книга Изгнанница, страница 32 – Наталия Леонова

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро, — ответила она, садясь напротив.

Слуга подал ей чай в тонком фарфоровом стакане с серебряным подстаканником. Она взяла чашку, поднесла к губам. Чай был горячим, с лимоном, но она не чувствовала вкуса.

— Вы хорошо спали? — спросил он, разворачивая газету «Санкт-Петербургские ведомости».

— Да, — солгала она.

— Я тоже.

Она не поверила. Под его глазами залегли тени — такие же, как у нее. Он не спал. Или спал плохо.

Они пили чай в молчании. Он смотрел в газету, но не читал — она заметила, как его глаза бегали по строчкам, не останавливаясь. Она смотрела на столешницу красного дерева, на скатерть из дамаста, на чашку. Где-то в доме тикали часы с кукушкой — подарок его матери, как она потом узнает.

— Сегодня я буду занят, — сказал он, не поднимая головы. — Дела в Коллегии. Вернусь к вечеру.

— Хорошо, — ответила она.

Он встал, поправил шейный платок — черный шелковый, завязанный сложным узлом, — взял портфель из тисненой кожи.

— Графиня, — сказал он, остановившись у двери.

Она подняла голову.

— Да?

— Вы... вы можете распоряжаться домом как хотите. Экономка вам покажет. Если нужны деньги на хозяйство, скажите дворецкому, он выдаст.

— Благодарю, — ответила она.

Он вышел. Анастасия осталась одна.

Она смотрела на его пустой стул, на недопитый чай, на газету, которую он оставил на столе. Внутри все сжималось от обиды, от злости, от странной пустоты.

«Он даже не смотрит на меня, — подумала она. — Как будто я мебель. Как будто ночью ничего не было».

Но она помнила. Она помнила его руки, его дыхание, его губы. Она помнила, как он вошел в нее — и как внутри все горело. И она ненавидела себя за то, что помнила.

Она поднялась к себе, села за стол, взяла перо. Решила написать брату. Бумага была шершавой, чернила — темно-синими, почти черными. Она писала медленно, выводя каждую букву:

«Сергей, милый брат. Я замужем. Ты знаешь, что я не хотела этого брака. И теперь я не знаю, счастлива ли. Может быть, нет. Может быть, никогда не буду. Но я жива. И это главное. Мой дом теперь — Петербург, Английская набережная, дом графа Палена. Если захочешь навестить, буду рада. Настя».

Она свернула письмо, запечатала сургучом и отдала слуге для отправки. Потом села у окна и стала смотреть на Неву.

Санкт-Петербург, начало октября 1817 года. Особняк графини Строгановой на Невском проспекте.

Анастасия не хотела ехать. Весь день она сидела в своей комнате, глядя в окно на серую Неву, и надеялась, что Алексей забудет о приеме. Но он не забыл. Вернувшись из Коллегии около четырех часов, он велел горничной помочь ей собраться и ждал внизу, нетерпеливо постукивая пальцем по перилам из полированного мрамора.

— Вы готовы, графиня? — спросил он, когда она спустилась.

— Готова, — ответила она, чувствуя, как внутри все сжимается.

Она была в темно-синем бархатном платье — строгом, но элегантном, с жемчужной нитью на шее (три нити, каждая жемчужина — с горошину). Волосы убрала высоко, открывая шею и плечи. Никаких лишних украшений — только крестик да маленькие серьги с сапфирами, подарок матери. Алексей взглянул на нее, кивнул — одобрительно, но без улыбки — и подал руку.

В карете они молчали. Он смотрел в окно на проплывающие мимо особняки и фонари, она — на свои руки, сжатые на коленях. Карета была теплой — внутри стояла жаровня с углями, — но Анастасию знобило.