Книга Изгнанница, страница 53 – Наталия Леонова

Алексей пропадал в русском посольстве — новая должность, новые дела, новые знакомства. Но он возвращался рано, и они ужинали на террасе, пили местное вино — кьянти, терпкое и красное, как кровь, — говорили о пустяках. Иногда он приносил ей цветы — полевые, простые, такие, какие она любила: маргаритки, васильки, жасмин.

Анастасия чувствовала себя странно. Последние недели ее мучила утренняя тошнота — особенно сильная после кофе, — постоянно хотелось спать, и грудь стала тяжелее, налилась, соски потемнели. Она не сразу поняла — не хотела верить. Но когда задержка перевалила за второй месяц, сомнений не осталось.

Она ждала ребенка.

Однажды вечером, когда Алексей вернулся из посольства, она сидела на террасе, смотрела на закат — небо полыхало оранжевым и розовым, где-то внизу лаяли собаки, — и гладила свой еще плоский живот.

— Ты какая-то задумчивая, — заметил он, садясь рядом и наливая себе вина. — Что случилось?

— Ничего, — ответила она. — Просто… я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

Она взяла его руку, положила себе на живот — поверх тонкой ткани летнего платья.

— Мы привезли с собой подарок из Константинополя.

Он не понял. Смотрел на нее вопросительно, нахмурившись.

— Я беременна, Алексей. У нас будет ребенок.

Он замер. Его лицо сначала стало бледным, потом порозовело — краска прилила к щекам, к ушам.

— Ты… ты правда?

— Правда.

Он обнял ее, прижал к себе так сильно, что она рассмеялась — звонко, по-девчоночьи, как не смеялась давно.

— Осторожно, — сказала она. — Не раздави.

— Прости, — он отстранился, но не отпустил. — Я… я не знаю, что сказать. Я счастлив. Я никогда не был так счастлив.

— Я тоже, — ответила она.

Он опустился на колени прямо на терракотовые плиты, прижался щекой к ее животу, обхватил ее за талию.

— Здравствуй, малыш, — прошептал он. — Я твой папа.

Анастасия гладила его по волосам — темным, мягким, с первой сединой на висках, — и плакала. От радости, от облегчения, от того, что все наконец стало правильно.

Беременность протекала легко. Анастасия много гуляла — по саду, где цвели олеандры, по холмам, поросшим диким розмарином, по Флоренции, разглядывая соборы и палаццо. Она ходила на рынок Сан-Лоренцо, покупала свежие фрукты (персики, абрикосы, инжир), сыр пекорино, оливки, хлеб, только что выпеченный, еще теплый. Алексей был нежен и заботлив — он приносил ей цветы, читал вслух по вечерам (Данте, которого учил ее понимать), водил смотреть на закаты с площади Микеланджело.

— Ты будешь хорошим отцом, — сказала она однажды, когда они сидели на ступенях собора Санта-Кроче.

— Боюсь, — ответил он. — Я не знаю, как это — быть отцом. Моего собственного я почти не видел.

— Ты не он, — сказала она. — Ты другой. Ты будешь рядом.

— Обещаю.

Родила она в декабре, под Рождество. Флоренция была холодной, но снег не шел — только сырая, пронизывающая прохлада. Роды были долгими — почти сутки, — но благополучными. Алексей сидел в соседней комнате, сжимая кулаки, и молился всем богам, которых знал: православным, католическим, даже древним римским. Когда акушерка — пожилая тосканка по имени Кончетта — вышла и сказала: «Синьор, мальчик. Здоровый. Кричит», он чуть не упал.

Анастасия лежала бледная, усталая, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Под глазами залегли тени, губы потрескались. Но на руках она держала маленький сверток, из которого доносился требовательный, сердитый плач.