Книга Изгнанница, страница 54 – Наталия Леонова

— Сын, — сказала она, когда Алексей вошел. — У нас сын.

Он подошел, сел на край кровати, осторожно коснулся крошечной ручки — сморщенной, красной, с крошечными ноготками.

— Как мы его назовем? — спросил он, не отрывая глаз от ребенка.

— Я думала… — она помолчала, собираясь с силами. — Николай.

— Николай? — он поднял брови. — В честь великого князя?

— В честь него, — ответила она. — Если бы не он, мы бы никогда не встретились. Если бы не его взгляд на том балу, меня бы не сослали. Если бы не ссылка, меня бы не выдали за тебя. Понимаешь? Он — причина всего. Хорошего и плохого. Но в итоге — хорошего.

Алексей смотрел на нее долго, потом улыбнулся — той редкой, теплой улыбкой, которую она видела только в самые счастливые минуты.

— Ты необыкновенная женщина, Анастасия.

— Я знаю, — ответила она, устало улыбнувшись. — Поэтому ты меня и любишь.

— Поэтому, — согласился он.

Он взял сына на руки — осторожно, как драгоценность, поддерживая головку. Мальчик затих, открыл глаза — темные, почти черные, как у матери, — и уставился на отца.

— Здравствуй, Николай, — сказал Алексей. — Ты самое прекрасное, что у нас есть.

— Кроме меня, — добавила Анастасия.

— Кроме тебя, — усмехнулся он.

Она засмеялась — устало, но счастливо.

Вечером, когда ребенок уснул в плетеной корзине у камина, они сидели на террасе, пили чай с мятой, выращенной в их собственном саду, и смотрели на звезды. Небо было чистым, звезды — крупными, южными, совсем не такими, как в Петербурге.

— Тебе не жаль, что мы не вернулись в Россию? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Наша родина здесь. Ты, я, он. Все остальное — просто места на карте.

Он обнял ее, поцеловал в висок.

— Я люблю тебя, графиня Пален.

— Я люблю тебя, граф Пален, — ответила она.

В доме спал их сын — маленький Николай, подарок из Константинополя, символ новой жизни.

Флоренция, декабрь 1825 года. Вилла Пален на холме Беллосгуардо.

Шел снег. Настоящий, пушистый, белый — не похожий на промозглую морось, к которой Анастасия привыкла в Петербурге. Он ложился на кипарисы, на оливковые рощи, на красные черепичные крыши, и мир становился белым и тихим. Флорентийцы выбегали на улицы, смеялись, ловили снежинки ртами — здесь снег был редкостью, почти чудом.

Анастасия сидела у камина в гостиной, положив руки на округлившийся живот. Она была на шестом месяце — второй ребенок, она почему-то была уверена, что будет девочка. Николай, их трехлетний сын, возился на ковре с деревянной лошадкой, подаренной отцом. Он был копией Алексея — темные кудри, зеленые глаза, серьезный взгляд не по годам. Только улыбка — мамина, широкая, с ямочками на щеках.

— Мама, смотри, — сказал он, поднимая лошадку. — Она скачет. Но-о-о!

— Вижу, — улыбнулась Анастасия. — Осторожно, не упади.

Алексей вошел с улицы, стряхивая снег с плеч теплого сюртука. В руках он держал конверт — плотный, из вержированной бумаги, с сургучной печатью, покрытой императорским гербом.

— Дипломатическая почта, — сказал он, садясь в кресло у камина. — Из Петербурга.

Анастасия почувствовала, как внутри кольнуло — холодно, тревожно. Письма из России всегда приносили смешанные чувства: тоску по родине, страх за близких, смутную надежду.

— От кого? — спросила она.

— От Сергея, — ответил Алексей, разрывая конверт. — И… официальное извещение. Из Коллегии.