Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 11 – Лилия Тимолаева

А если прежняя Наяра знала, что Крамму нельзя верить, значит, ехать туда всё равно надо.

Потому что ответы были не здесь.

— Передайте комиссии, — сказала я, прижимая папку к груди, — что я приняла назначение.

— Комиссия услышала.

— И пусть запишут, что я намерена вернуться.

Левин поднял голову так резко, что перо едва не выпало из его пальцев.

Крамм улыбнулся.

— С Последней станции возвращаются многие, госпожа Локс. Вопрос только — в каком виде.

Я не стала отвечать. Бывают фразы, которые лучше не поднимать с земли. Испачкаешь руки, а толку никакого.

Стражник проверил мой пропуск и отступил. Дверь вагона открылась сама, мягко, без скрипа. Внутри горел тёплый свет. Узкий коридор пах деревом, сухими травами в старых подушках сидений и снегом, который пассажиры принесли на сапогах. Я поднялась по ступеням и на мгновение задержалась в дверях.

Перрон жил после катастрофы.

Кто-то всё ещё искал свои вещи. Агата Вьюн раздавала воду и командовала людьми так, что даже стражники двигались быстрее. Тимон Клеш у багажной поймал мой взгляд и, не улыбаясь, коснулся двумя пальцами края шапки. Марта Сквозняк — я ещё не знала её имени тогда, но запомнила строгую женщину в форме проводницы — стояла у повреждённого вагона и записывала номера уцелевших дверей. Женщина с девочкой больше не смотрела на меня. Девочка же смотрела. Очень внимательно.

Я хотела сказать ей что-то.

Что я найду третий вагон. Что я не знаю, виновата ли Наяра, но я не оставлю это так. Что дети не должны исчезать из вагонов, а взрослые — прятаться за бумагами.

Но обещания на перроне стоят дёшево, если за ними нет пути.

Я вошла в вагон.

Дверь закрылась.

Снаружи прозвучал четвёртый удар гонга, затем пятый. Поезд дрогнул, но ещё не тронулся. Я нашла своё купе по номеру на пропуске. Оно оказалось маленьким, с узкой скамьёй, столиком под окном и занавеской цвета старого вина. На столике стояла лампа, в стекле которой светился крошечный огонёк. Окно было затянуто морозными узорами. Сквозь них перрон расплывался в пятна света и теней.

Я опустилась на скамью.

И только тогда позволила рукам задрожать.

Не сильно. Не так, чтобы не справиться. Просто тело наконец получило несколько секунд, когда никто не тянул, не обвинял, не ждал ответа. Я сидела в чужом вагоне, в чужой одежде, с чужим именем и папкой документов на коленях, а где-то очень далеко — или уже недостижимо — осталась моя прежняя жизнь.

Я представила свою квартиру. Кружку с отколотой ручкой. Окно. Хлеб, за которым так и не вышла.

Стало так больно, что пришлось прикусить губу.

Нет, Таисия. Сейчас нельзя.

Плач — потом. Если будет время. Если будет место. Если найдётся подушка, которую не стыдно намочить слезами в мире, где даже сундуки кусаются.

Я развязала папку.

Внутри действительно были документы: распоряжение, карта, листы с цифрами, отчёт с подписью «О. Грай». Почерк у Остена Грая был ровный, с сильным нажимом. Такой почерк бывает у людей, которые привыкли, что линия должна идти туда, куда они её ведут.

Последняя станция в его отчёте описывалась коротко, но каждое слово звучало приговором.

«Платформы нестабильны. Расписание не подчиняется внешнему согласованию. Кассовые книги отсутствуют. Багажная служба не подтверждена. Смотритель не найден. Станционный узел отвечает выборочно. Рекомендация: закрыть сообщение до полного выяснения причин отклонений».