Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 124 – Лилия Тимолаева

Ночь была ясной.

Снег лежал на крышах ровно, без злости. В воздухе пахло морозом, горячим хлебом из Агатиной корзины, железом рельсов и чем-то новым — не грозой, не разрывом пути, а открытой дорогой. Третья платформа стояла спокойно. Доски под ногами были тёплыми, сухими. Фонари горели так ровно, словно всю жизнь только этого и ждали.

У края платформы стоял небольшой состав.

Два вагона, чистые, тёмные, с новыми табличками северной линии. На первом — знак крылатого колеса и северной звезды. На втором — маленькая серебряная пластина:

«Первый мирный рейс. Последняя станция — Снеговая Лука — Каменный Брод — Северная ветка».

Я провела пальцами по краю таблички.

— Значит, не последняя, — сказала я.

Остен услышал.

— Что?

— Станция. Она больше не последняя точка. От неё снова идут пути.

— Название менять будете?

Я посмотрела на вывеску над зданием.

«Последняя станция».

Буквы были вычищены, укреплены, подсвечены изнутри. Раньше они звучали как приговор. Теперь — как обещание: даже если ты дошёл до самого края, здесь всё равно может начаться дорога.

— Нет, — сказала я. — Оставим. Пусть напоминает, что конец иногда просто плохо подписанное начало.

Остен улыбнулся.

— Записать в служебные правила?

— Не смейте. Марта заставит всех учить.

Марта, стоявшая рядом, сказала:

— Уже запомнила.

— Предательница.

— Проводница.

Пассажиры начали садиться.

Не испуганно, не торопливо, не с опаской перед платформой, которая может исчезнуть. Люди шли к вагонам спокойно. Кто-то держал ребёнка за руку. Кто-то нёс корзину. Один старик погладил перила вагона и сказал: «Дождались». Агата каждому совала в руки лепёшку, потому что, по её словам, «мирный рейс на пустой желудок — это уже не мирный, а глупый».

Тимон проверял багаж.

— Имя?

— Олен Сой.

— Что внутри?

— Рубахи, сапоги, письмо сестре и пирог.

Чемодан громко щёлкнул.

— Пирог уже был, — сказал Тимон.

Пассажир покраснел.

— Полпирога.

— Вот теперь честно. Проходите.

Эрик стоял у карты и сиял, как мальчишка, которому отдали целый путь в личное распоряжение.

— Через месяц пустим до Снеговой Луки регулярно, — говорил он Трофиму. — Если старая стрелка выдержит, можно открыть грузовой ход до Трёх Сосен.

— Через месяц, — сказал Остен.

— Через три недели.

— Эрик.

— Хорошо, через двадцать пять дней. Это почти месяц.

— Ты неисправим.

— Зато жив.

Остен замолчал.

Эрик тоже.

Потом младший брат положил руку ему на плечо. Без шуток, без лёгкости.

— Жив, — повторил он тише. — И ты тоже.

Остен накрыл его ладонь своей.

Я отвернулась, давая им эту минуту без свидетеля, хотя вокруг было полстанции.

Когда девятый фонарь зажёгся, Марта подняла руку.

— Рейс готов.

Расписание на стене вокзала вывело:

«Путь открыт».

Я поднялась на маленькую ступеньку у края платформы. Не для речи. Речей за этот месяц было достаточно. Но люди всё равно посмотрели на меня, и пришлось сказать хоть что-то.

— Последняя станция принимает первый мирный рейс третьей платформы, — произнесла я. — Без скрытых списков. Без чужих печатей. Без вычеркнутых имён. Кто едет — записан. Кто ждёт — увидит прибытие. Кто потерялся — найдёт путь. Отправляем.

Марта внесла строку.

Селма выдала последний билет.

Тимон хлопнул по боку вагона.

Агата вручила проводнику корзину и пригрозила, что если лепёшки вернут пустую корзину грязной, виноват будет весь рейс.