Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 51 – Лилия Тимолаева

— Не подробно. Он не любил приносить домой станционные дела. Но однажды сказал, что деньги не пропадают, они уходят туда, куда им велели старые правила. Я тогда решила, что он про долги поставщиков.

— Когда это было?

— Незадолго до его исчезновения.

Слова повисли над открытой половицей.

Я смотрела на Злату и думала, что горе делает людей не только тише. Иногда оно превращает память в закрытый шкаф: ты годами ходишь мимо, боясь открыть, а потом кто-то чужой приходит и вытаскивает из этого шкафа вещь, которая всё меняет.

— Злата, — осторожно сказала я. — Вы раньше не рассказывали об этом?

Она сжала край платка.

— Кому?

Ни вызова, ни обиды. Просто вопрос.

И все замолчали, потому что ответ был неприятным. Крамму? Пахому? Станции, которая не открывала комнаты? Наяре, которая приезжала, приказывала и уезжала с документами? Остену, которого сама станция трижды не пустила?

— Понятно, — сказал Остен.

Злата резко обернулась к нему.

— Нет, ваша светлость. Не понятно. Вам не было здесь после того, как Борей не вернулся. Крамм прислал бумагу, что смотритель самовольно оставил службу. Пахом сказал, что мой муж полез туда, куда не надо. Люди шептались, что станция забрала его за долги. А те, кто задавал вопросы, очень быстро переставали работать на станции.

— Кто? — спросила я.

Злата посмотрела на Агату.

Та долго молчала, потом сняла с плеча полотенце и сложила его на буфетной стойке. Движение было простое, домашнее, но после него в зале стало неуютно.

— Был путевой мастер Савел, — сказала Агата. — Он первым заметил, что часть выручки не совпадает с приходными листами. Через неделю его отправили чинить дальний семафор. Вернулся без работы: сказали, испортил сигнальный глаз. Он уехал в южные посёлки.

— Ещё? — спросил Остен.

— Кассирша Мира. До Селмы. Она дважды писала в центральный узел о пустых страницах в книге. Потом её обвинили в недостаче. Она продала дом и уехала к сестре.

Селма тихо охнула.

— Мне говорили, Мира сама украла.

— Тебе много чего говорили, — отрезала Агата, но без прежней жёсткости. — А ещё был мальчишка из носильщиков, Лавр. Он видел, как вещи уходят через грузовой двор ночью. Утром его нашли спящим у второй платформы с чужим билетом в кармане и сказали, что он хотел сбежать с украденным.

— Он сбежал?

— Нет. Его выгнали.

Тимон отвернулся к окну. На его лице было такое выражение, что я поняла: Лавра он помнил.

— Почему вы молчали? — спросил Остен.

Агата встретила его взгляд без страха.

— Потому что те, кто говорил, исчезали из ведомостей быстрее, чем деньги из кассы. Потому что ваш отчёт о закрытии станции все использовали как дубину: молчите, иначе путь закроют, и посёлок умрёт. Потому что Крамм присылал ответы с красивыми печатями, где нас называли суеверными бездельниками. Потому что Наяра Локс приехала поздно и требовала доверия так, словно его можно выдать по приказу.

Она перевела внимание на меня.

— И потому что мы уже устали понимать, кому хуже верить: людям или станции.

Эти слова не били. Они ложились в меня тяжело, слой за слоем. Я не была прежней Наярой, но её имя было на моей груди. Её поступки, резкость, поздние решения, чужое недоверие — всё это теперь стояло между мной и людьми. Нельзя было отмахнуться: это не я. Для них я была она. А значит, мне придётся не просто доказывать невиновность, а чинить то, что ломалось до моего появления.