Книга Искра Дракона, страница 40 – Яна Морн

— Смотри, — прошептала я, показывая на наши запястья.

Он посмотрел, и в его глазах отразилось то же изумление. Его пальцы осторожно обвили моё запястье, и свет вспыхнул ярче, заливая комнату тёплым сиянием.

— Связь, — тихо сказал он.

В этот миг боль отступила. Не исчезла совсем — но отступила, уступив место чему-то новому. Чему-то целому. Метки пульсировали, наполняя меня теплом, которое вытесняло холод пустоты.

Когда волна наслаждения отступила, свет постепенно угас, оставив после себя лишь тёплое, едва заметное свечение. Но ощущение связи осталось — прочной, нерушимой.

Я лежала, прижавшись лбом к его груди, и чувствовала — не только его сердцебиение, но и ту самую золотую нить между нами. Теперь она была прочнее стали.

— Ты никогда не будешь одна, — прошептал он, и его пальцы легли на мою Метку.

На этот раз это была не просто констатация факта. Это была правда, выжженная в самой нашей сути.

Он накрыл нас обоих одеялом, и в этом жесте была такая простая, бытовая забота, что сердце сжалось от нежности. Он притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах кожи, дыма и чего-то неуловимого, что было просто... им.

— Спи, — сказал он тихо. — Я никуда не уйду.

И я закрыла глаза, впервые за долгое время не ожидая кошмаров.

Сознание возвращалось ко мне нехотя, цепляясь за обрывки снов, где смешивались золотой свет и тревожные тени. Первым проснулось обоняние — сладкий, маслянистый, до боли земной аромат свежей выпечки. Пахло так, как будто все пекарни города решили поселиться у меня в спальне. Я бессознательно сглотнула слюну, и только потом до меня дошло — я сплю одна.

Простыня на его половине кровати была ещё тёплой, сохранив вмятину от его тела. Я провела по ней ладонью, и по спине пробежали мурашки — не от страха, а от странной, новой нежности, смешанной с лёгким смущением. Прошлой ночью стены между нами рухнули. Теперь предстояло понять, что строить на их месте.

Услышав громкое бурчание, я увидела Пепелка. Он сидел на пустом кресле у камина, в полосе утреннего солнца, и смотрел на меня прямо, не мигая. Его глаза-щелки были полны немого, но бездонного укора. В памяти всплыло мгновение — его отчаянные попытки удержать меня тогда, когти, впившиеся в подол платья, тихий, предостерегающий вой. Я не послушала.

Я соскочила с кровати и, не помня себя, опустилась перед креслом на колени, обхватив его руками. Он не сопротивлялся, позволил прижать к себе, но его тело было напряжённой пружиной.

— Прости, — выдохнула я, и голос сорвался на шёпот. — Я знала... Я чувствовала, что ты прав. А я всё равно пошла. Прости.

Пепелок медленно выдохнул, и напряжение из его тела ушло. Он мягко ткнулся холодным носом мне в шею, а затем издал низкое, бурчащее урчание — звук, в котором читалось что-то среднее между «дура» и «ладно, жива — и хорошо». Его шершавый язык лизнул меня по запястью, по Метке.

Только тогда я заметила, как он похудел. Рёбра проступали под шерстью, которая, хоть и чистая, казалась тусклой. Он ждал. Все эти дни, пока я была в плену, пока шла война, этот странный дух в облике кота ждал меня здесь. И сейчас пришёл проверить — цела ли. Осталась ли я собой.

Я прижала его ещё крепче, зарывшись лицом в шелковистую шерсть на его загривке, и на глаза навернулись слёзы — но на этот раз не от горя. От щемящей, безмолвной благодарности. Кот терпеливо выдержал объятия, а затем аккуратно вывернулся, спрыгнул на пол и, взмахнув хвостом, направился к двери. Он оглянулся, бросив на меня выразительный взгляд: «Ну? Идём что ли? Или опять будешь тут реветь?»