Книга Одержимые, страница 10 – Витольд Гомбрович

— Феноменальный удар! – вскричала одна из дам, полная блондинка с глазами навыкате. – Особенно эти косые удары… Исключительные!

— Потрясающие! – вынесла вердикт другая дама, худая, даже костлявая. – Хотя, на мой вкус, слишком сильные. Моя дочка с подругой держат мяч гораздо дольше. Конечно, это не аргумент – вы играете великолепно, а ваша дочка, – обратилась она к пани Охоловской, – играет ангельски, ангельски!

— Дьявольски, пожалуй! – возразила толстушка. – Что за темперамент!

— Ну-ну, – заметил советник Шимчик, – не стоит преувеличивать. Не следует злоупотреблять похвалами. Знай мы, как сильно похвалы кружат голову, были бы осторожнее. Атмосфера здоровой критики гораздо полезнее, – добавил он, протирая пенсне. – И не надо преувеличивать значение спорта!

— Вы играли восхитительно! – воскликнула, экстатически вздохнув, дородная докторша. – И вообще, прелестная пара! И как похожи – можно подумать, брат и сестра.

— Не вижу никакого сходства, – холодно ответила пани Охоловская.

— Разумеется, разумеется, голубушка, как же иначе! Естественно! И все же есть у них нечто общее: схожий темперамент, схожая ожесточенность, азарт – конечно, это лишь поверхностное впечатление, голубушка… Не надо понимать это буквально.

Пани Охоловская тихонько вздохнула. Чрезмерный критицизм и назидательность советника Шимчика – ничто в сравнении с проблемами, которые создавали ей эти дамы. Худая любезничала кисло и холодно, а толстая – приторно и горячо, но ни та ни другая не упускали случая уколоть хозяйку и сказать что-нибудь обидное.

Обе были убеждены, что пани Охоловская, помещица, которую финансовые проблемы вынудили открыть в имении пансион, считает это унизительным и испытывает к своим гостям неприязнь. Поэтому (хотя пани Охоловская никакой неприязни никогда не проявляла и даже в глубине души была им искренне благодарна) они на всякий случай решили занять оборонительную позицию и дать помещице понять, что тоже не лыком шиты.

Обычно Охоловская воспринимала их саркастические реплики абсолютно невозмутимо, но на сей раз замечание толстой докторши задело ее за живое. В нем была доля правды! Майя действительно чем-то походила на тренера, и это сходство встревожило мать, поскольку заключалось оно не в чертах лица, а в чем-то ином, неуловимом… Мать, что так тряслась над дочерью, ощущала в этом сходстве нечто дурное, хотя никак не могла понять, в чем заключается связь между Майей и этим… как его… паном Вальчаком.

О, в ее чувствах не было никакой спеси – мать Майи совершенно не страдала всякого рода шляхетскими заскоками, она слишком хорошо понимала суть великих социальных переворотов, которые медленно, но неумолимо стирали границы между классами и кастами. Так что если ее это встревожило и даже задело, то не из-за неуместного снобизма, а по причинам нравственного порядка.

Ей казалось, что связывает их некая общая черта характера, родство натур… Что-то неуловимое, но определенно дурное, даже зловещее. Пани Охоловская провела рукой по лбу: а может, ей только кажется?

— Пойдемте обедать, – сказала она.

— Ах, обедать, душечка вы моя! – разливалась соловьем расплывшаяся пучеглазая докторша. – Представляю себе эти деликатесы! Уж в деревне-то умеют покушать – право, тут едят с утра до вечера!