Книга Одержимые, страница 27 – Витольд Гомбрович

— И что? – спросила Майя, глядя на резные гербы над камином.

— А то, – ответил он, – что если я мучаюсь здесь уже два года, так только ради этой вот чертовой рухляди! Я раньше не говорил тебе о ней, потому что было незачем. Мыслочские владения действительно разорены, и из них уже ничего не вытянет даже сам дьявол. Но это – или я очень ошибаюсь – стоит миллионы. Говорю тебе – миллионы!

— Вот это вот – миллионы? – Майя скривила губы. – Ты уверен?

— Вот именно, что не уверен! – взорвался Холявицкий. – Я ничего в этом не смыслю, а нужно быть настоящим знатоком, чтобы хоть приблизительно оценить стоимость вон той, к примеру, картинки. Мебель – точно антиквариат, она находилась здесь лет двести. Но стоит это несколько десятков тысяч или несколько миллионов – этого я сказать не могу.

— Несколько миллионов?!

— Да! По крайней мере – по некоторым признакам – можно это предположить. Слухами, знаешь ли, земля полнится. Однажды Гжегож – камердинер, который помнит еще отца нынешнего князя, – сказал мне нечто в этом роде. Что, мол, старый князь, еще до того, как сойти с ума, хотел вывезти за границу несколько картин, чтобы покрыть долги по закладным. Я нашел упоминание об этом в его письмах – довольно туманное, но все же. И старичок мой к этим вещам относится странно – словно бы с неким лукавством, будто скрывает от меня их ценность. Эдакая причуда безумца. Говорю тебе, у меня есть серьезные основания полагать, что все мыслочские фольварки вместе взятые не стоят и одного этого зала. А таких залов здесь восемь.

— Почему бы тебе не пригласить какого-нибудь сведущего человека? – спросила ошеломленная девушка.

— Я же не дурак! Стану я приглашать торговца, чтобы он всем разболтал! Да назавтра уже вся польская пресса будет трубить, что в мыслочском замке найдены сокровища. Набросятся кредиторы, дальняя родня, словом, все те, кто сейчас меня не трогает. Ну нет! Я веду слишком тонкую игру, чтобы позволить себе такой скандал. Я уже не раз подумывал о том, чтобы отвезти какую-нибудь из этих картин в Варшаву – оценить. Но если случайно мне попадется что-то слишком хорошее, работа какого-то знаменитого мастера, – опять-таки выйдет сенсация, а я не знаю никого, кому мог бы полностью довериться. Сам же я в этих полотнах совершенно не разбираюсь. Нет, нельзя полагаться на милость или немилость торговцев и специалистов: я слишком хорошо знаю, что они ни с чем не посчитаются, если почуют этакий ценный товар! Лучше соблюдать осторожность. Я займусь оценкой всего этого лишь тогда, когда стану здесь полноправным хозяином!

Голос Холявицкого дрожал. Майя поняла, в какой узде ему приходилось себя держать, столько лет находясь среди этих предметов и опасаясь разрешить обуревавшие его сомнения. Кончиками пальцев секретарь князя коснулся одного из полотен.

— Нет-нет, это наверняка что-то ценное, – прошептал он. – Наверняка! Сколько? Как ты думаешь? Может, как раз эта картинка – двести или триста тысяч? А этот ковер?

Майя подумала, что, если вдруг выяснится, что все это копии, которые ничего не стоят, Холявицкий точно сойдет с ума. Она ужаснулась его бледности.

Жених все больше пугал ее. Насколько же иначе Холявицкий держался в Полыке, чем здесь, в замке! Девушку встревожили его слова. Вся эта история, оказывается, выглядит совсем не так, как она думала прежде. Дело не в фольварках, а в мебели.