Книга Одержимые, страница 96 – Витольд Гомбрович

— Кто это повесил? – спросил он.

— Я нашел эти портреты, когда приводил в порядок залы, и позволил себе разместить их здесь, – ответил профессор. – Если князю они не нравятся, их можно в любой момент убрать. Есть много и других портретов. Целая галерея.

— Ах да, – сказал князь, разглядывая изображения предков со странной улыбкой на губах. И вдруг оживился – румянец выступил на его щеках, глаза загорелись.

— Это Иосафат Гольшанский, воевода киевский, мой прапрадед по прямой линии. Был женат на Острогской. А это – Ежи, каштелян мстиславский, потом гетман польный. А вот – пинский староста. Знаменитый полковник, сторонник Зборовского… Моя семья, вместе с Острогскими и Заславскими, была хорошо известна. Отличная мысль пришла вам в голову, профессор. Надо непременно развесить и остальные портреты. Мой замок слишком велик, чтобы его можно было населить только живыми, – для него требуется не одно поколение Гольшанских…

Он помолчал и добавил:

— А я вот – последний в роду.

И вновь смутная, неуверенная улыбка тронула его губы.

Холявицкий догадался, что он хочет сказать. «Я последний в роду… и я – идиот. Что же должны чувствовать все эти вельможи, вожди и сановники при виде последнего отпрыска рода… в таком состоянии?» – вот какие слова трепетали невысказанными на кривящихся губах князя.

И вдруг он закричал:

— Нет! Уберите это! Я не хочу, чтобы они смотрели! Спрячьте их туда, где они были! Я не желаю! И я вовсе не последний! У меня ведь тоже есть сын! У меня есть сын. Есть сын! Где мой сын?!

Он впился взглядом в профессора, будто ждал от того откровения. Потом оттолкнул стол, так что зазвенели тарелки. И, разрыдавшись, выбежал из зала, сжимая голову руками.

Холявицкий процедил с иронией:

— Еще неделя такой терапии – и бедняга окончательно сойдет с ума.

— Не думаю, – холодно отвечал профессор. – Такие потрясения часто дают желаемый результат. Надеюсь, рассудок к князю вскоре вернется.

— Я не знал, что у князя был сын, – медленно проговорил Холявицкий, изучающе глядя на профессора. – Никто мне об этом не сказал.

— О, не стоит доверять тому, что он говорит во время подобных приступов.

— В любом случае портреты надо снять. Гжегож, убери их обратно туда, где они были.

Но Гжегож не спешил выполнять приказ, а Сколинский сказал:

— Оставьте пока здесь. Поглядим…

Секретарь встал.

— Хоть вы и гость князя, – сказал он, едва сдерживаясь, – но это не значит, что вы можете отдавать распоряжения. Гжегож, ты слышал, что сказал князь? Немедленно сними портреты.

— Молодой человек, – проговорил профессор, – делайте что хотите! Я не отвечаю за ваши поступки.

— Оставьте этот высокомерный тон! Я не ребенок, и, поверьте, меня не запугать привидениями.

— И все же вы боитесь.

— Вы так думаете?

Профессор понизил голос:

— А почему бы вам не убрать это полотенце? Если вам все равно? Если вы не трепещете и внутренне не содрогаетесь при мысли о нем? Что может быть проще – подойти и выбросить полотенце?

Секретарь не нашелся с ответом.

В самом деле – на это он никак не мог решиться. Напрасно Холявицкий убеждал себя, что вера в нечистую силу, обитающую в той комнате, – полная ерунда, что это хитрая игра, затеянная профессором, который, запугивая его «привидениями», получает психологическое преимущество. Сколько раз он подходил к двери старой кухни, вглядывался в эту неутомимую тряпку – и не мог заставить себя просто взять да и выкинуть ее в окно.