Книга (не) Развод под Новый год. Загадаю счастье, страница 11 – Лера Корсика

— Но гости... все увидят... — слабо возразила я.

— А ты думаешь, они слепые? — резко парировала Ира. — Они уже видят. Видят, как она ведёт себя, как он на неё смотрит. Они уже шепчутся. Так пусть увидят всё до конца. Пусть увидят, что у тебя есть стержень и ты не намерена всё это терпеть.

Её слова были как отрезвляющая пощечина.

Она была права. Бездействие — это тоже выбор. И это выбор унижения.

Я закрыла глаза, сделала глубокий, дрожащий вдох. А потом выдох. И почувствовала, как вместе с воздухом из меня уходит часть того леденящего страха. На его место, слабое, но уже ощутимое, пришло что-то другое. Не ярость даже. Чувство права. Права защищать то, что принадлежит мне.

Я открыла глаза и кивнула Ире.

— Хорошо. Но... не здесь. Не на глазах у всех сразу. Выманим её. Надо поговорить... наедине.

Мы с Ириной спустились обратно к гостям. И мир вновь обрушился на меня — уже не тишиной, а оглушительным какофонией смеха, музыки и звоном бокалов.

Воздух в главном зале был густым от запаха жареного мяса, дорогого парфюма и хвои. Гости, человек пятнадцать, уже расселись за длинным праздничным столом, который буквально ломился от изобилия: на серебряных блюдах красовался фаршированный осётр, в хрустальных салатницах дымились сложные закуски, между бутылками шампанского и коллекционного красного ютились соусники и вазочки с икрой. Я сама выбирала эту посуду, этот сервиз «на большие праздники». И теперь он служил фоном для моего личного ада.

Мой взгляд, как снайперский прицел, сразу нашёл их.

Сергей сидел во главе стола, в своём «президентском» кресле. Он снял пиджак, остался в тёмно-синей кашемировой водолазке, которая выгодно оттеняла его седеющие виски. Он откинулся на спинку, жестикулировал, что-то рассказывал, изображая из себя радушного хозяина. А Кристина устроилась справа от него, на том месте, которое обычно предназначалось почётному гостю или… жене. Она сидела слишком близко. Её стул был практически вплотную к его креслу. На ней было то самое облегающее платье, которое подчеркивало каждый изгиб её, надо отдать должное, ухоженной фигуры.

Одна её рука лежала на столешнице, пальцы с длинным маникюром цвета спелой вишни лениво водили по ножке бокала. Другая — периодически касалась его предплечья, чтобы подчеркнуть какую-то мысль, вскрикнуть «Серёж, ну точно!» или громко рассмеяться, запрокидывая голову и выставляя напоказ длинную шею, украшенную золотой подвеской с бриллиантом.

Каждое такое касание, каждый её взгляд, полный фамильярного обожания, каждый её смех — звонкий, показной, притягивающий внимание, — отзывался во мне вспышкой белого, немого гнева.

Я бесилась. Мне казалось, что по мне ползут мурашки от ярости, а в ушах шумела кровь. Я стояла на пороге зала, и мне хотелось сгрести со стола эту гору еды, эту всю мою тщательно подготовленную «идеальную жизнь», и швырнуть им в лицо. Посмотреть, как икра и соусы заляпают её дорогое платье и его самодовольную ухоженную физиономию.

Ирина, чувствуя, как я вся напряглась, незаметно, но крепко прижала мой локоть к своему боку, напоминая о своём присутствии. Она была моим якорем. В своём простом, но безупречно скроенном чёрном платье, с собранными в строгий узел волосами, она выглядела как грозная, спокойная тень рядом со мной.