Книга (не) Развод под Новый год. Загадаю счастье, страница 49 – Лера Корсика

— Угомонись, дура! — прошипел он сквозь зубы. Его глаза, мутные, но теперь полные злобного осознания, впились в меня. — Будешь делать так, как я скажу... будешь слушаться... и может, я тебе разрешу с ним видеться. А будешь шавок своих адвокатских на меня натравливать...

Он дернул меня еще ближе, и его голос стал тише, страшнее, обретая какую-то чудовищную, пьяную «трезвость». —...устрою так, что уснешь и не проснешься. Или полетишь на незабываемый отдых, где без вести пропадешь. Поняла? Ты думаешь, ты с твоим бумажками чего-то стоишь? Я могу стереть тебя в порошок. И никто даже не пикнет. Потому что я — здесь власть. А ты — никто. И всегда будешь никем. Поняла меня?

Он отпустил мои руки с таким толчком, что я отлетела и едва удержалась на ногах. Он снова тяжело рухнул на диван, удовлетворенно хмыкнул и закрыл глаза, будто только что произнес не смертную угрозу, а деловую установку.

Я стояла, потирая запястья, на которых уже проступали красные следы от его пальцев. Дрожь была уже не от ярости. От леденящего, абсолютного ужаса.

Это была не просто пьяная блажь. В его словах, в этом взгляде, была та самая, голая, ничем не прикрытая уверенность сильного в своей безнаказанности. Он не блефовал. Он верил в то, что говорил.

И самое страшное — он уже начал действовать. Забрав Степу.

Куда? К кому? «К друзьям». Это мог быть кто угодно. Кристина? Ее знакомые? Или просто няня на какой-нибудь съемной квартире, пока он тут пьянствует и угрожает?

Бедный мой мальчик! Наверное страху натерпелся…

Я отступила в тень, в дверной проем, не сводя с него глаз. Он уже начал похрапывать. А я стояла в пустом, холодном доме, с одной только мыслью, кричащей в голове: «У него мой сын. И он только что пообещал меня убить. И адвокат с бумажками бессилен против пьяного монстра на моем диване».

Мне нужно было звонить. Кому? Полиции? И сказать что? «Мой пьяный муж угрожает мне и забрал сына»? Они приедут, разбудят его, он скажет, что это семейная ссора, что сын у родственников, а я — истеричка. И уедут. А потом... потом он сдержит слово.

Впервые за всю эту войну я почувствовала не просто опасность. Я почувствовала смертельный, физический страх. И поняла, что правила игры снова изменились. Теперь это была не только юридическая битва. Это была борьба за выживание. И первое, что нужно было сделать — любой ценой узнать, где Степа. А второе — немедленно убрать из зоны досягаемости все острые предметы и спрятать ключи от машины. Потому что пьяный монстр на диване мог проснуться в любую минуту.

Я стояла в тени дверного проема и смотрела на него. На этого человека, растянувшегося на нашем диване в гостиной за полмиллиона. Его рот был приоткрыт, из него вырывалось хриплое, прерывистое похрапывание. Одна рука бессильно свесилась, пальцы почти касались пола. На лице — бледность, пот, размытые черты алкогольного забытья.

Я не узнавала его.

Это была не та метаморфоза, когда человек стареет или болеет. Это было что-то иное. Будто под тонкой, привычной кожей Сергея — все это время жил и рос кто-то другой. Чужой. А сейчас, в пьяном угаре и ярости, этот чужой просто разорвал привычную оболочку и выполз наружу во всей своей уродливой наготе.

Я прожила с этим человеком двадцать пять лет. Двадцать пять! Да всю жизнь, считай! Мы спали в одной постели. Я засыпала под звук его дыхания. Я знала, как он морщит нос, когда пьет слишком крепкий кофе, и как смешно сопит, когда простужен. Я рожала от него двоих детей. Переживала с ним его первые бизнес-провалы и первые серьезные победы. Мы вместе выбирали обои для этой самой гостиной, споря об оттенках бежевого. Я помнила его руки — такими, какими они были в двадцать лет, и такими, какими они стали сейчас, — на моей коже…