Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 10 – Рика Лав

Я развернулась и выбежала из кухни, через прихожую, к двери. Прочь. Прочь! Руки не слушались, когда я попыталась открыть замок.

Наконец дверь поддалась, и я выбежала во двор, не видя ничего перед собой сквозь пелену слез.

Как же больно, Боже…

За спиной раздался голос Алисы, зовущий меня, но я не остановилась. Бежала по дорожке вперед, к воротам, спотыкаясь, хватаясь за ветви припорошенной белым туи.

На улице бил в лицо холодный ветер, но я его вовсе не чувствовала, как и всего мира — мир вращался, незыблемый, стоял тут перед мной, нерушимый, когда моя жизнь очередной раз достигла дна. И миру было плевать на Асю Павлову, которая так отчаянно возненавидела сейчас себя снова. Опять и опять…

Шлюха.

Это слово звенело в ушах набатом, и я никак не могла его задушить.

Шлюха.

От человека, которого я… которого я что? Уважала? Считала достойным другом Дэна и Алисы? В которого я…

Нет. Нет!

Шла по улице, не разбирая дороги. Морозный воздух кануна зимы обжигал легкие, смешиваясь с соленым вкусом слез на губах. Люди обходили меня стороной, бросая любопытные взгляды на рыдающую девушку, но мне было все равно.

«Я найду способ, — твердила я себе, сжимая кулаки. — Я всегда справлялась сама.»

Найду еще три работы. Буду спать по два часа, но найду деньги на адвоката и на улучшение условий. Найду и заберу Марику.

Мне не нужна его помощь. Мне не нужен никто!

Я подняла голову, смотря на серое, низкое небо. Пыталась вдохнуть полной грудью, но ком в горле никак не проходил.

— Справлюсь, — прошептала я в пустоту равнодушного мира.

Снег начал падать — первый в этом сезоне. Мелкие белые хлопья таяли на моих горячих щеках, смешиваясь со слезами.

Я стояла посреди улицы, одинокая, жалкая фигура в потрепанной куртке, и впервые за много лет позволила себе почувствовать это — не злость, не ярость, не упрямую решимость.

А другое чувство.

Чистое, парализующее перед тем, что я не справлюсь.

Что Марика останется там навсегда.

Что я ее потеряю.

И тогда, совсем тихо, признаваясь в своем самом главном, самом запретном чувстве, которое обычно не смела произнести даже самой себе вслух, я прошептала в снежное небо:

— Но как же страшно… Господи, как же страшно…

Кир

Стоял, опираясь ладонями о холодное стекло панорамного окна, и смотрел, как город просыпается вдали.

Тысячи огней высоток — белых, жёлтых, холодных — вспыхивали в предрассветной мгле, напоминая россыпь далеких, равнодушных звезд. Внешне всё было чертовски красиво и неподвижно, олицетворяя ту безупречную тишину и контроль, к которым я стремился.

Но внутри меня бушевал нестихающий шторм.

Три гребаных дня. Всего три дня прошло с того утра, с того проклятого разговора на кухне у Сокола. Слова Аси не просто звенели в ушах, они въелись под кожу, пульсировали в висках, как осколки невынутой шрапнели.

«Лучше заработать на коленях, чем жить на подачки!»

Я сжал челюсти так сильно, что заныли зубы.

Чёртова гордячка!

Кружка с остывшим кофе стояла на полированном дереве, нетронутая, и я не чувствовал ни голода, ни жажды — только этот скрежещущий, постоянный раздрай. Мне было плевать на кофе. Плевать на сон. Лишь эти проклятые слова и её лицо.

Истощенное, бледное, с темными провалами под глазами, которые ни одна из ее косметических штук не скроет, и этот жуткий, фиолетовый след на щеке — квинтэссенция боли и непокорности.