Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 76 – Рика Лав

И всё. Больше ничего. Ни телевизора, ни нормальной мебели, ни-че-го.

Это была коробка, клетка, в которой едва хватало места, чтобы развернуться, клетка, где человек просто существовал, а не жил.

И она здесь жила. Одна. Работая, чтобы свести концы с концами, чтобы прокормить себя и маленькую сестру, чтобы выжить в этом мире.

Что-то горячее и злое поднялось в груди, сжало горло невидимой рукой.

Как она вообще выживает? Как не сломалась окончательно?

— Ну что, осмотрел? — голос Аси прозвучал с вызовом, я обернулся к ней. — Теперь ты доволен? Видишь, в каком я месте живу? Может, теперь отцепишься от меня и вернёшься в свой чистый, богатый мир, где таких, как я, не бывает?

Она стояла посреди этой крошечной комнаты, скрестив руки на груди, подбородок вздёрнут, во взгляде — смесь стыда, который она пыталась скрыть, и упрямой, отчаянной гордости, которая не позволяла ей сломаться все это время.

Она думает, что я… брезгую? Что осуждаю её за то, где она живёт⁈

Злость вспыхнула во мне — не на неё, на этот мир, который загнал её в этот угол, на этих ублюдков, которые довели до того, что она в сбежала из дома, на всех, кто причинил ей боль.

Я медленно шагнул вперёд, хрипло выдавив из себя:

— Ты думаешь… мне важно, где ты живёшь?

— А разве нет? — огрызнулась она, отступая на полшага, но взгляд не отводя, продолжая сражаться со мной. — Ты же видишь мой дом. Комнату размером с твою же ванную, наверное. Разве я тебе не моветон теперь? Разве ты не пожалел, что связался со мной?

Последние слова она выплюнула с такой злостью и болью, что я понял — она ждёт, что я развернусь и уйду прямо сейчас. Подтвержу её худшие ожидания, все её страхи, все слова, которые ей говорили в жизни: ты ничего не стоишь, ты никто, ты не заслуживаешь лучшего.

Чёрта с два.

Я сделал ещё шаг к ней, сокращая расстояние. Потом ещё один. И ещё.

Ася попятилась инстинктивно, пока спина не уперлась в стену, и глаза расширились, когда я не остановился, когда продолжал идти, пока не оказался в опасной близости от неё.

Мои руки легли на стену по обе стороны от её головы, запирая её в клетке моих рук, окружая, не давая сбежать. Я наклонился ближе, глядя ей прямо в глаза — в эти карие, огромные глаза, полные страха и того, что она боялась признать.

— Послушай меня внимательно, девочка, — произнёс я тихо, медленно, отчеканивая каждое слово, чтобы она услышала, чтобы поняла, чтобы запомнила. — Мне плевать, где ты живёшь. Совершенно плевать на размер твоей комнаты, на количество нулей на твоём счёте, на то, какую одежду ты носишь или что ешь. Понимаешь? Это не имеет никакого, абсолютно никакого значения для меня.

— Тогда что имеет? — прошептала она, и голос её дрожал, в её взгляде мелькнула хрупкость, пугающая надежда, которую она боялась почувствовать, потому что надежда причиняет боль, когда её разбивают. — Что вообще может иметь значение?

— Ты, — выдохнул я, и слово это прозвучало сильнее любой клятвы. — Вот что имеет значение. Только ты. Вот что важно. Вот что я вижу, когда смотрю на тебя.

Её губы приоткрылись, сложились в удивленную букво «о».

Асино дыхание участилось, стало прерывистым, и я ощущал с благоговением, как её грудь вздымается и опускается, почти касаясь моей, чувствовал тепло её тела, которое тянуло меня к себе, как магнит.