Книга По доброй воле, страница 26 – Слава Доронина

— Вечно угрюмым и сдержанным. Что действительности мало соответствует, в постели ты другой, – намекаю я на наш вчерашний секс. – Никаких ограничений и рамок. Абсолютная вседозволенность.

Григорий смотрит на меня с интересом. Мы стоим в очереди, ждем регистрацию на борт. Странно, что на чартер, пусть и в бизнес-класс. Мне казалось, люди уровня Шахова сторонятся общества других. Или все финансы он вложил в мой бизнес? Что, конечно же, маловероятно.

— Обычно лекарство, которое я ввел тебе в машине, действует подавляюще. У тебя почему-то обратная реакция. Весь полет теперь будешь болтать? Если бы знал о подобном побочном эффекте, сделал бы выбор в пользу снотворного. Я планировал поработать дорогой, Агния, – серьезно произносит Григорий.

— Ты не ответил на вопрос, – игнорирую я его слова. – Ты принимаешь наркотики или что-то еще?

— Нет, – отрезает Шахов. – Ничего, кроме алкоголя и сигарет.

— А стрессоустойчивость?

— Очень высокая.

— Тогда почему ты был на этих препаратах?

— На бензодиазепинах? В какой-то момент в жизни все пошло под откос. Партнеры подставили, брак разрушился. Я остался в долгах и с риском присесть на большой срок. Мучили сильные головные боли, много нервничал, работал на износ. Стало сложно вывозить. Лекарства помогли, но я пил большими дозами, и не только бензодиазепины, что не очень хорошо. Однажды потерял сознание и впал в кому. Почти два месяца провалялся в больнице. Об этом периоде моей жизни ты ничего в интернете не найдешь. Ну или очень скудные факты. Это было до того, как я начал приумножать свой капитал и стал тем, кем сейчас являюсь. Агния, надеюсь, понятно, что информация, которую ты узнаешь от меня, не рассчитана на широкий круг людей и в обществе я жду от тебя достойного поведения?

— Больше молчать и вести себя так же сдержанно, как и ты?

— Да. И никогда не делиться личным с публикой. Для меня это табу. На публике ты – сама скромность и целомудрие.

— А с тобой?

— Целомудрие можешь убрать. В остальном все то же самое. Мы не настолько близки, чтобы я переживал за твое душевное состояние. Но какие-то моменты, конечно, не могу оставить без своего внимания и вмешательства.

— Это ты про сравнение тебя с другим человеком?

Григорий ничего не отвечает. Подходит наша очередь. Разговор продолжается лишь после того, как мы оказываемся на борту самолета. Шахов кивает, чтобы я пристегнулась.

— Это я про твои панические атаки. Твой муж и ваша с ним жизнь меня не интересуют. Для этого у тебя есть психолог и подруги. Впредь старайся выбирать выражения и контролировать свое поведение. Лишние эмоции нам ни к чему, портить хорошее впечатление о себе тоже не стоит. Я быстро разочаровываюсь в людях. Ты ненадолго в моей жизни, но пусть эта связь станет для тебя ярким и приятным воспоминанием.

— Звучит цинично, – со вздохом замечаю я, ловя себя на мысли, что, в принципе, ожидала услышать нечто подобное. – И еще… когда говорила, что не предохраняюсь, я солгала. На прошлой неделе, по рекомендации гинеколога, я возобновила прием таблеток.

Григорий смотрит на меня. Долго, проницательно.

— Я в курсе, что ты принимаешь контрацептивы. Имей в виду, Агния, дети в мои планы не входят. Ни случайные, ни запланированные. Отправишься на аборт.

Чувствую неприятный мандраж, когда понимаю, что Шахов говорит это всерьез. А потом осеняет догадкой: он не использовал презерватив и был в курсе, что я на таблетках, навел справки везде, вплоть до медицинской карты у врачей. Поэтому и секс был без защиты. Только это несправедливо! Я о Григории знаю очень мало и поверхностно, а он обо мне – вон сколько. Если не все.