Книга Билеты в один конец, страница 92 – Слава Доронина

Без понятия, как поступить… Но зато отчётливо чувствую трещину, пролегающую по самому моему сердцу, деля его на две части.

Таня

Я возвращаюсь в спальню. Стою у кровати, смотрю на Таранова. Влад спит на боку, рукой подперев щеку. Вглядываюсь в каждую черточку его лица. Такой красивый. Ресницы длинные, губы приоткрыты. Щека чуть впалая. На виске – слабая пульсация вены. Рисунки, которые поначалу казались дикими, не подходящими, – сейчас я не воспринимаю его без них.

Он ведь такой умный, черт возьми. Такой яркий, сильный. Успешный. Настоящий. И все это время он жил с этим диагнозом. Ни словом, ни взглядом – не выдал, что он неизлечимый.

Вспоминаю тот приступ после секса на собеседовании. Как Таранов побледнел, как схватился за край стола, как на секунду исчез из настоящего. А потом вернулся и вел себя так, будто ничего не произошло. Я тогда тоже испугалась за него. Но не так, как сейчас.

Сейчас этот страх имеет форму. Он пахнет швейцарским воздухом и словами из бумаги: «неблагоприятный», «неэффективна», «право уйти», «завещание». Я вижу эти строки перед глазами, даже когда закрываю их.

Влад шевелится, брови слегка сдвигаются, но он не просыпается. Ему снятся сны, а я сажусь рядом и думаю – что в нем будто тикает что-то страшное. Неизбежное. Мина замедленного действия. Кто-то запустил часы – и они отсчитывают не просто время, а его остатки. И все это – под его кожей. Тик. Тик. Тик. Мне хочется заткнуть уши, но это внутри него.

Нет, не укладывается в голове…

Мне хочется кричать. Разбить этот город, эту ночь, эту судьбу, что сводит и отнимает. Но я просто сижу и смотрю на него. Молча. Руки подрагивают, губы дрожат, щеки влажные. А внутри – страх. Кажется: если он уйдет, я не переживу.

И так отчетливо это понимаю, что не готова терять его. Ни сейчас. Ни потом. Никогда. Только как начать этот разговор?.. Потому что смотреть на него и делать вид, что ничего не происходит, и я ничего не знаю, – больше не выйдет. Рано или поздно я себя выдам.

И хочется прямо сейчас – встряхнуть его за плечо, показать бумаги и кричать ему, что он из ума выжил. Что нельзя так.

Но кто я такая? Имею на это право? Никакого.

Долго так сижу, спохватываюсь, когда начинает светать. Смотрю на часы – и ужасаюсь. Я вообще, считай, не спала. И смысла ложиться уже нет.

Наклоняюсь, целую его в щеку, смотрю на красивое лицо еще раз. Спит. Такой… мирный. Как будто не он решает умирать.

Провожу пальцами по плечу – едва, почти не касаясь. А потом вызываю такси. Быстро. Не раздумывая. Просто жму на кнопку, пока еще могу удержаться от того, чтобы не вернуться к нему под одеяло. Рядом быть хочется до одури. Но уже скоро будить Алису, везти в сад, бежать на работу. Никто за меня этого не сделает.

Через пару секунд приходит уведомление, машина уже у подъезда. Я выхожу почти на цыпочках, собираю волосы, накидываю куртку. Пульс гудит в висках. Сердце ноет, и внутри будто кто-то поставил на паузу все: и чувства, и мысли, и способность дышать ровно. Мне хочется стереть себе память. Не видеть этих чертовых бумаг.

Дома быстро умываюсь, переодеваюсь, собираю Алисин рюкзачок. На автомате. Ничего почти не соображаю – все как во сне. Отвожу дочку в сад, целую в макушку, говорю, что вечером мы обязательно сделаем вкусные сырники. А потом еду на работу.