Книга Девочка из глубинки Том 2, страница 104 – Слава Доронина

— Мальчик стабилен. Родился весом одна тысяча пятьсот граммов, рост сорок один сантиметр. Сразу после рождения сам закричал, дыхание было ослаблено, пришлось помочь. Ввели дозу…

Перечисляет кучу терминологии, которую я точно не запомню в таком состоянии.

— Можно на него взглянуть? — спрашиваю, когда он заканчивает.

— Конечно. Пройдемте, только наденьте вот это.

Медсестра помогает натянуть одноразовый халат поверх одежды, протягивает бахилы, маску. На автомате следую инструкциям, чертовы пальцы не слушаются. Затем шагаю в полутемный зал реанимации. Сердце пропускает удар, когда вижу ряды инкубаторов: у каждого мигают зеленые огоньки мониторов.

— Вот ваш, — кивает неонатолог на второй бокс справа.

Подхожу ближе и замираю. В прозрачном инкубаторе лежит крошечный человечек. Мой сын. Он такой маленький, что и правда вполне мог бы уместиться на моей ладони, Таня права. Тонюсенькие пальчики, к груди и стопе прилеплены круглые датчики, от них тянутся провода к экрану. На сморщенном личике кислородная маска, прикрывающая нос и рот, а на голове мягкая трикотажная шапочка. Сквозь прозрачные стенки вижу, как его грудная клетка часто вздымается в такт быстрому дыханию. Кажется, он светится изнутри, кожа розоватая, почти просвечивает, такая тонкая, покрытая мягким пушком волос.

— Можете положить руку вот сюда, — врач открывает круглое окошко в стенке инкубатора. — Только осторожно, не тревожьте лишний раз. Ему важно сохранять тепло и покой.

Я просовываю внутрь ладонь. Она ощутимо дрожит. Подношу руку к сыну, не зная, куда притронуться: страшно навредить. Наконец кончиками пальцев легко касаюсь его миниатюрной ладошки. Она едва больше моего ногтя на большом пальце. Малыш вдруг шевелится, неуверенно, слабо. А меня переполняет эйфория и неверие. Глаза непрошено наполняются влагой.

— Привет, сынок... — шепчу я. — Я твой папа.

Я не выпускаю его ручку, испытывая абсолютное счастье, пока врач мягко не напоминает:

— Ему надо отдохнуть. Вы еще успеете пообщаться.

Я не сразу отпускаю пальчик сына. Аккуратно поглаживаю крошечную кисть и только потом убираю руку.

— Спасибо… — хриплю, поворачиваясь к медикам со смесью благодарности и неотпускающей эйфории.

— Состояние у мальчика стабильное, но сами понимаете, тридцать первая неделя. Нужны уход, время и мамино молоко, как только появится.

Внутри постепенно отступает страх, по крайней мере за сына.

Я выхожу в коридор и стою у стены несколько минут, словно оглушенный. Не веря, что по-настоящему теперь отец…

А затем спускаюсь на второй этаж и, переговорив с дежурной сестрой, прохожу в палату интенсивной терапии. Здесь полумрак и звенящая тишина, лишь мерно пикают приборы, измеряющие параметры. В нос сразу бьет характерный больничный запах антисептика.

Привычный и отвратительный до боли...

Мишель лежит на высокой каталке посреди небольшого бокса. К рукам и груди подсоединены электроды, фиксирующие пульс и давление; на мониторе бегут зеленые и красные цифры. На лице кислородная маска, через которую слышно негромкое шипящее дыхание, к руке подключена капельница, и, несмотря на то что она сильнее и крепче сына, кажется, что наоборот.

Ноль признаков движения.

Сердце сжимается от боли, когда вижу Мишу в таком состоянии: она бледнее простыни, губы сухие, темные круги залегли под глазами, и от свежего и красивого лица сейчас лишь мрачные тени. Кажется невероятным, что еще вчера она со смехом рассказывала о забавах с Верой, а теперь лежит без сознания и молчит. И, сука, я ведь это все уже однажды проходил и переживал…