Книга После развода. Я не твоя война, страница 40 – Марта Макова

— Садись, Оля. В ногах правды нет. — кивнул Дима на небольшой кожаный диван, стоящий у стены напротив его рабочего стола.

Села с прямой, напряжённой спиной. Раньше я бы забралась на диван с ногами, поджала их под себя, устроилась бы удобно и комфортно. Я часто вечерами сидела и читала на нём, пока Дима работал.

— Будто и не уходила никуда. — смерив меня с головы до ног потяжелевшим взглядом, усмехнулся Дима.

Я с трудом сдержалась, чтобы не одёрнуть на себе короткие пижамные шортики.

Бывало, Дима отрывался от документов и ноутбука, поднимал на меня глаза, рассматривал, примерно так же как сейчас. Иногда рывком вставал из-за стола и подходил ко мне, иногда откидывался на спинку своего рабочего кресла и, проведя языком по нижней губе, прищурился и подзывал меня.

Нервно сделала глоток воды и, потянувшись, со стуком поставила стакан на край стола. Закашлялась.

Неправильные воспоминания. Ни к чему они теперь. Обратной дороги нет.

Я и быть здесь не хотела. Просто несчастное, разбитое сердечко шептало, что может сейчас мы сможем как-то договориться с Димой. Может, удастся как-то решить вопрос с дочерьми. Может, каменное сердце мужа немного смягчилось.

— Помнишь, как ты иногда засыпала на этом диване, свернувшись калачиком, так и не дождавшись, когда я закончу работу?

Засыпала, а Дима на руках относил меня на второй этаж в спальню. Никогда не будил, просто брал на руки и осторожно, чтобы не потревожить, нёс в нашу кровать. А утром я уже просыпалась от тяжести мужских рук и ног, опутавших меня во сне. Подминал меня, прижимал к себе, как я сегодня вторую подушку. Муж вообще не мог спать, не чувствуя меня рядом. Жаловался, что в командировках плохо спит, потому что не чувствует меня рядом. Наверное, поэтому завёл Звенигородскую. Чтобы крепче спать в гостиницах.

— Зачем это сейчас вспоминать? — с неприязнью передёрнула я плечами.

— А почему не надо? — упёрся в меня задумчивым взглядом муж.

— Потому что всё в прошлом, Дим. — я потёрла пальцами виски, пытаясь унять ломотную боль в голове. Скривила губы в саркастической усмешке. — Мы в прошлом. Семейный очаг погас, зачем ворошить остывшие угли?

— Знаешь, что самое страшное? — Дима как-то нервно дёрнулся, поддался вперёд, навис грудью над столом. Не сводя с меня глаз, тихо произнёс. — Самое страшное — это засыпать и просыпаться рядом с чужим человеком. Слышать его смех в другой комнате, его шаги в коридоре, по дому.

У меня спина окаменела, словно в неё кол вогнали. Руки затряслись, и я зажала ладони между коленями.

— Вот ты сейчас шлепала босыми ногами по паркету, и это был звук родных шагов. Вот тут отозвался. — Дима приложил руку к груди. — А по факту получается, что это ты сейчас чужой человек, Оль, а она вроде как родная должна быть.

— Но не стала? — медленно произнесла я, чувствуя всю горечь и несправедливость вселенной. Стоило ли оно того? Его измена. Моя боль, растерзанная душа, разодранное в ошмётки сердце. Ради чего Дима целый год медленно убивал меня? Ради кого?

— Не стала. — кивком подтвердил Дима. — Но и ты теперь вроде как чужая. Только дочери остались родными.

— Ты поэтому не отдаёшь их мне? — тихо спросила я.

— Нет, Оля. — пристально посмотрел на меня Дима. — Не по этому.