Книга Жена офицера. Я тебя верну, страница 72 – Ира Орлова

— Мам, смотри! Она с пультом! Как настоящая!

И от этого мне ещё хуже.

Потому что он радуется… так искренне.

Он не думает ни о долгах, ни о последствиях, ни о том, что это может быть не навсегда.

У него сейчас радость от самого факта, что в его жизни появился взрослый, который что-то может. Который пришёл, принёс, купил, сделал.

Ребёнку ведь не объяснишь, что взрослые умеют не только приходить, но и уходить.

И я мысленно уже прокручиваю другой вариант развития событий.

Сегодня всё ярко, щедро, с блеском в глазах. Завтра тоже. Через месяц станет реже.

— Слушай, у меня завал на работе, давай без магазинов, я потом заскочу.

Через полгода начнется: «я переведу деньги», «я не успел», «надо решить кое-какие вопросы».

Встречи станут редкими, пакеты меньше. Блеск в глазах заменит растерянность и вина. А Лёва будет ждать. Потому что это же папа...

И дети верят в папу до последнего, даже когда папа давно уже не думает о своём ребенке.

А потом наступает день, когда ребенок перестает верить в чудо и становится на целую жизнь взрослее.

Перестаёт ждать. Начинает заранее говорить: «Он занят», «у него дела». И я этого боюсь больше, чем всех своих диагнозов.

Боюсь того момента, когда мне придётся объяснять Лёве, что взрослые иногда не держат слово.

Что папа офицер – это не гарантия.

И ещё картинка, уже для полного комплекта мазохизма, вырастает сама.

Гордей, Света и Лёва на кухне. Эта их гипотетическая идиллия: борщ, тюль в цветочек.

Дом – полная чаша.

Света ставит тарелку перед моим ребёнком и ласково говорит:

— Накладывать ещё, Лёвушка?

Лёва кивает с набитым ротом, глаза счастливые. И где-то в угол кадра можно вписать Аню.

И всё складывается в правильную по чужим меркам картинку. Семья.

И меня в этом кадре нет вообще.

Даже в углу, даже тенью.

Вот это, наверное, самое страшное.

Не шуба. А именно то, что где-то там, в другой географии, очень легко может возникнуть мир, в котором мой сын будет частью всё той же «гордеевской» вселенной… а я останусь маленькой сноской внизу страницы: «мать – есть, живёт отдельно».

Вот в этом месте женская психика – самая сволочная штука.

Ты злишься, ревнуешь, чувствуешь себя униженной этими подарками и в то же время понимаешь, что ребёнку это нужно.

Выражение лица у меня, видимо, в этот момент говорит громче любых слов.

Потому что я ещё не успеваю открыть рот и вежливо (или совсем не вежливо) предложить, куда именно он может засунуть себе эту шубу, как Гордей зло щурится, будто по физиономии моей текст бегущей строкой прочитал.

— Понятно, – отрезает. – Ну давай, выкладывай.

— Что выкладывать? – хлопаю обескуражено ресницами.

— Стандартный набор, – хмыкает без улыбки. – Я не такая. Подачки не беру. Гордая. Лучше буду мерзнуть и питаться воздухом, чем возьму что-то от тебя, чудовища.

Кивает на чехол:

— Туда же добавим пункт «купить меня не получится». Про то, что «шубой ты прошлое не перекроешь». Правильно? Я ничего не упустил?

У меня внутри всё разом встаёт дыбом.

— То есть ты считаешь, что я…

— Я считаю, – жёстко перебивает, не повышая голоса, но так, что воздух как будто сжимается, – что прямо сейчас ты в первую очередь думаешь о своей гордости.

Гордей делает полшага ко мне, смотрит сверху вниз, приподнимая брови:

— О том, как бы красиво выглядеть в собственных глазах. Как правильно возмутиться, как пафосно отказаться.