Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 21 – Лиля Брук

Ну, всё. Финиш. Абсолютное фиаско. Расходитесь, господа, представление окончено. Можно прямо тут, на этом скользком паркете, падать на пол и лежать. Пусть ходят. Заслужила. Своим наивным«быть может, вы мне нравитесь», своими глупыми надеждами, своей верой в то, что для него я могу быть кем-то большим. Я не просто ошиблась. Я попала в одну и ту же ловушку дважды, только на разных ролях.

Не помню, в каком тумане я бормотала что-то невнятное, не помню, чьи руки я пожала. Я просто развернулась и поплелась прочь, нащупывая стены, как слепая. Мне нужно было найти пальто. Мне нужно было сбежать.

В гардеробе было пусто и прохладно. Тишина после гулкого зала оглушала. Бабушка-гардеробщица вынырнула из-за шуб, словно сурок из своей норы.

— Да ты зайди, найди своё, быстрее будет, - кивнула она мне, показывая на стройные ряды одежды всех цветов радуги. Её обыденный тон был таким контрастом на фоне моего внутреннего урагана, что я едва не рассмеялась. Или не разрыдалась.

Я прошла в недра гардероба, в этот лабиринт из чужих жизней и дорогих тканей.

«Где же мое старое, доброе, серое пальто? Где ты, мой скафандр, чтобы улететь с этой планеты лицемерия?»

Я вглядывалась в ярлычки, но буквы расплывались. Пять минут поисков, которые показались вечностью, не увенчались успехом. Отчаяние подкатывало к горлу. И вдруг кто-то схватил меня за запястье. Цепко, уверенно, по-хозяйски. Я обернулась. Сергей Александрович улыбался своей хищной, идеальной улыбкой.

— Сбежать хотела? - спросил он, и его пальцы сжались туже. Запястье заныло. - Что-то ты рано с праздника уходишь. Не порядок.

— Отпустите, - выдавила я, пытаясь выдернуть руку. Но его хватка была стальной.

— Ну, куда ты? Постой. Ты всё такая же диковатая, как на первом курсе, - он приблизил лицо, его дыхание пахло дорогим коньяком. - Фигурка не изменилась. Стала только сочнее. Ну, иди ко мне. Я же видел, как ты на меня смотрела сегодня. Глаза в пол, пряма сама невинность. Давай, сделай мне хорошо, как в старые добрые, ты умеешь, я помню.

Он прижал меня к холодной колонне, загородив собой своим телом. Одной рукой он держал мою, а вторая, тяжелая и наглая, легла на талию, а потом поползла вниз, по бедру, с отвратительным, хозяйским любопытством, пытаясь проникнуть под слои ткани. Шелк платья шипел под его ладонью. Его попытки нащупать тело сквозь упрямую ткань начали его раздражать.

Я не дышала. Во рту пересохло. Я была как поломанная кукла: рот открывался, но звука не было. Внутри стоял оглушительный крик, но горло было сжато тисками страха и стыда. Я упиралась ладонями в его грудь, но это было бесполезно - как пытаться сдвинуть скалу. Силы были слишком неравны.

И тогда потекли слезы. Тихо, предательски, по щекам. Они были не от боли, а от полного, тотального унижения. От осознания, что я здесь - в ловушке, прижатая к колонне отцом парня, который мне нравится, пока его невеста и весь университет веселятся в соседнем зале. Это был самый жалкий финал самого жалкого дня в моей жизни.

Я зажмурилась, чувствуя, как его пальцы впиваются в бедро, словно когти. Его дыхание, густое от коньяка и собственного величия, обжигало щеку. И тут во тьме отчаяния вспыхнула крошечная, но яростная искра. Яростная, как та самая первокурсница, которая когда-то посмела сказать ему «нет».