Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 41 – Лиля Брук

— Это мой проект, Вяземский, - прошипел Сергей Александрович, сбрасывая последние остатки светской маски. - И я решаю, кто на нём работает.

Вяземский не повысил голос. Он даже не сразу ответил. Просто посмотрел на него - внимательно, без злости, с тем холодным, изучающим интересом, который бывает у людей, уже принявших решение.

— Нет, Сергей, - сказал он наконец. - Это проект университета. И пока он здесь, в этих стенах, правила устанавливаешь не ты.

Он просто вошёл в зал. Не бросился, не встал между нами с героической позой. Он переступил порог, как будто зашёл за забытыми бумагами, и оказался рядом. Теперь Сергей Александрович видел его в полный рост - не как щит, а как факт. Молчаливый, неоспоримый и полностью на моей стороне.

— Я повторюсь. Я слышал достаточно, - продолжил Вяземский. - Угрозы. Давление. И вот это, - он коротко кивнул в мою сторону, - уже не «рабочий разговор». И не твоя компетенция.

— Ты не понимаешь контекста, - попытался возразить Сергей Александрович, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Контекст я понимаю прекрасно, - отрезал Вяземский. - Гораздо лучше, чем ты думаешь. И дальше - внимание, Сергей -я сам разберусь.

Последние слова он произнёс отчётливо, с расстановкой, как точку в уравнении, которое больше не подлежит обсуждению.

— До выяснения всех обстоятельств, - продолжил он, - никаких индивидуальных разговоров. Никаких «закрытых дверей». Все рабочие вопросы - в присутствии третьих лиц. Это ясно?

Сергей Александрович побледнел. Его взгляд метнулся - ко мне, к Вяземскому, к двери. В нём плескалась ярость, но уже не атакующая, а загнанная, вынужденная отступить.

— Ты играешь опасно, Георгий, - процедил он сквозь зубы. - Очень опасно.

— Я знаю, - спокойно ответил Вяземский. - В отличие от тебя.

Пауза затянулась. Потом Сергей Александрович резко развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что в высоких окнах задребезжали стёкла.

В зале снова стало тихо. Оглушительно, почти болезненно. Я всё ещё стояла, прижавшись к столу, не в силах сразу пошевелиться. Вяземский обернулся ко мне, и напряжение на его лице наконец ослабло.

— Всё, Алис. Он ушёл. Ты в порядке?

Я кивнула. Горло сжало так, что слова не проходили. Это были не слёзы страха - это было запоздалое облегчение, накрывшее с головой.

— Я… не знала, что вы слышали, - выдохнула я.

— Я остался нарочно, - сказал он просто. - Когда человек после таких публичных похвал не подходит поздравить, а начинает смотреть, как будто прикидывает расстояние до горла… это плохой знак. Я решил не уходить.

Он положил руку мне на плечо - кротко, без фамильярности.

— Собирай вещи. Я провожу тебя. И запомни: если становится тяжело - приходят к своим. А ты здесь своя.

Мы вышли в пустой, освещённый холодным неоном коридор. Я шла рядом, чувствуя, как дрожь постепенно отпускает тело.

Война не закончилась. Но она перестала быть тайной.

И впервые за долгое время за моей спиной была не пустота и не надежда на случай. За моей спиной стоял человек, который сказал:«я сам разберусь»- и имел в виду именно это.

У Анны дома царил тот самый специфический беспорядок, который следовало называть «филологическим хаосом». Книги лежали не только на полках, но и штабелями на полу, сталкивались углами с горшками сухоцветов, образовывая бумажно-ботанические ландшафты. Везде - следы жизни: оставленная на диване вязаная шаль, недопитая кружка с отпечатком губной помады, клубок шерсти с торчащими спицами, из которого выбивались две малиновые петли, будто язык. И свет. Его было много. Не холодный свет люминесцентных ламп, как в университете, а тёплый, обволакивающий: лампа с бахромчатым абажуром, похожим на юбку танцовщицы канкана, гирлянда с жёлтыми лампочками, оплетающая окно, и старый торшер с текстильным колпаком, пропитанный запахом пыли и ванили. Здесь можно было не держать спину. Можно было упасть в кресло и раствориться.