Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 62 – Лиля Брук

Он больше не приглашал меня на кофе. Не писал в личку по пустякам. Но я ловила на себе его взгляды в аудитории - быстрые, тёплые, и от них почему-то переставал мёрзнуть даже в этом промозглом кабинете. Иногда, когда я что-то объясняла у доски, я чувствовала его внимание почти физически - оно было плотным, как тёплое одеяло, укрывающим от остального мира.

Я отложила телефон, пытаясь вернуться к статье, но мысли упрямо сворачивали не туда. Двадцать семь. Цифра сама по себе ни о чём не говорила. Я не чувствовала себя взрослее, чем допустим в двадцать пять. Разве что усталости прибавилось. И опыта. И желания иногда просто выключить свет и не вставать с кровати неделю. А ещё - желания, чтобы кто-то был рядом. Не для чего-то конкретного. Просто был.

— Барсик, - сказала я коту, - ты как думаешь, стоит отмечать этот день, если главный подарок, который я хочу, - это чтобы Воронцов-старший провалился в тартарары вместе со своим грантом?

Барсик зевнул, демонстрируя коллекцию острых зубов. Его мнение было очевидно: «Ты лучше паштета открой».

Я засмеялась и почесала его за ухом. Кот довольно зажмурился, и на какое-то время в кабинете воцарилась та особенная, уютная тишина, которая бывает только в компании спящего животного и тысячи книг.

* * *

Утро двадцать седьмого марта встретило меня не просто солнцем - оно встретило меня настоящей весенней провокацией. Снег во дворе превратился в грязное месиво, по которому с радостными воплями носились воробьи, а на голых ветках сирени набухали почки с такой наглой уверенностью, что я даже залюбовалась. Воздух пах сыростью, талой водой и чем-то неуловимо свежим - тем особенным запахом, который бывает только весной, когда природа только начинает просыпаться после долгой спячки.

Я шла к университету по лужам, лавируя между прохожими, и поймала себя на мысли, что улыбаюсь просто так. Без причины. Наверное, это и называется весенним обострением - только у меня оно проявилось в немотивированном оптимизме.

Едва я переступила порог родного корпуса и поднялась на кафедру, как нос к носу столкнулась с Вяземским. Он стоял у дверей кабинета с таким видом, будто караулил здесь не меньше получаса. В руках у него была небольшая коробка, перевязанная бечёвкой, и он явно пытался придать своему лицу выражение таинственной значительности.

— Алиса Витальевна! - воскликнул он, едва завидев меня. - Ну наконец-то! Я тут стою, между прочим, как последний первокурсник на экзамене.

— Георгий Александрович, - я удивлённо подняла брови. - Вы бы зашли, дверь же открыта.

— Вас жду, - отмахнулся он и торжественно вручил мне коробку. - Держите. Это вам. С днём рождения, Кольцова.

Я растерянно приняла подарок, чувствуя, как краснею. Вяземский редко делал подарки - он был из той породы людей, которые считают, что лучший презент - это похвала на учёном совете и лишний выходной. А тут - целая коробка, да ещё и перевязанная с такой тщательностью, будто он сам возился с бечёвкой полночи.

— Георгий Александрович, спасибо, но не нужно было...

— Нужно-нужно, - перебил он, но в его глазах плясали чертики. - Открывайте уже, не томите. Я тут, между прочим, полжизни потратил, чтобы это найти.

Я развязала бечёвку и заглянула в коробку. Там, переложенная старыми газетами, лежала книга - монография по историографии XIX века, которую я давно искала и никак не могла найти в открытом доступе. Я писала о ней в своей диссертации, ссылалась на неё по чужим цитатам, мечтала когда-нибудь подержать в руках оригинал.