Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 72 – Лиля Брук

И Сергей Александрович.

Он сидел во главе стола, слева от ректорского кресла, откинувшись на спинку с видом человека, которому всё это заранее известно и немного скучно. На нём был безупречный тёмно-серый костюм, галстук, запонки. Внешне - само спокойствие, само достоинство, сама уверенность человека, которого ничем не удивить и не сломать.

Но я, научившаяся читать его за эти месяцы ценой бессонных ночей и внутренней дрожи, видела то, что было скрыто от других. Видела едва заметное напряжение в линии челюсти - там, где желваки перекатывались под кожей, выдавая усилия, с которыми он сохранял это ледяное спокойствие. Видела слишком плотно сжатые губы, на которых не было и тени улыбки, только тонкая, бледная полоска. И взгляд - холодный, пристальный, скользнувший по мне, когда я вошла, как по неодушевлённому предмету, и остановившийся где-то над моей головой, будто меня здесь и не было вовсе. Будто я - пустое место, временная помеха, которую скоро устранят.

Я заняла место рядом с Вяземским, стараясь дышать ровно и не встречаться ни с кем взглядом. Села, положила папку перед собой, расправила юбку. Мелочи, которые помогали сохранять видимость спокойствия. Тишина в зале становилась всё более напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть. Кто-то кашлянул. Игорь Станиславович перестал разглядывать люстру и уставился в стол. Максим замер, боясь пошевелиться. Даже Зайцев перестал улыбаться.

Ровно в назначенное время дверь открылась, и вошёл ректор.

Иван Фёдорович сегодня был не в своём обычном деловом костюме, который носил каждый день и в котором его можно было встретить где угодно - от коридоров до столовой. Сегодня на нём был тёмно-синий пиджак, под которым угадывалась идеально отглаженная рубашка, и галстук - строгий, но не мрачный. Он выглядел… торжественно. И это было лучшим знаком. Худшим знаком было бы его обычное, будничное выражение лица, с которым он сообщал неприятные новости.

Он прошёл к своему месту, не спеша, давая всем рассмотреть его лицо, на котором не читалось ни тени тревоги. Сел, обвёл взглядом присутствующих - цепким, оценивающим, как у полководца перед началом сражения, проверяющего, все ли на позициях и готовы ли к бою - и улыбнулся. Не широко, а так, чуть приподняв уголки губ. Но в этой сдержанной улыбке было больше, чем в любых громких словах.

— Коллеги, - начал он без предисловий, и его голос, низкий и спокойный, заполнил собой весь зал, - думаю, вы все догадываетесь, зачем я вас собрал. Не для того, чтобы пить чай и обсуждать планы на лето.

В зале повисла мёртвая тишина. Я перестала дышать. Рядом Вяземский замер, превратившись в статую. Даже воздух, кажется, загустел, перестал поступать в лёгкие.

Иван Фёдорович выдержал паузу ровно столько, сколько нужно, чтобы напряжение достигло пика - секунд пять, не больше, но они растянулись в вечность - и положил на стол перед собой плотный конверт с гербовой печатью. Тот самый. Официальный. Из Москвы.

— Только что получен официальный ответ из Министерства, - он щёлкнул пальцами, и секретарь, стоявшая у двери, бесшумно подала ему нож для бумаги. Перламутровая рукоятка блеснула в свете люстры. - Я мог бы просто зачитать резолюцию. Сказать «выиграли» или «проиграли», и мы бы разошлись. Но позволю себе небольшую церемонию. Такие моменты, коллеги, случаются не каждый день. Их нужно проживать, а не пролистывать.