Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 89 – Лиля Брук

— Он пытался меня поцеловать, - уточнила я, и мой голос дрогнул на последнем слове.

Мышца на его скуле дёрнулась. Раз. Потом ещё раз - резко, судорожно, будто под кожей билась какая-то невидимая молния. Он отвернулся так порывисто, что край футболки взметнулся в воздухе, и уставился в стену, словно не мог больше выносить моего взгляда. Я видела, как вздулись жилы на его шее, как часто заходили его широкие плечи, будто он пытался справиться с дыханием.

Он прошёлся по кухне. От стола к плите, от плиты к мойке. Раз. Второй. Третий. Его шаги были резкими, рваными, почти звериными - он метался по маленькому пространству, как загнанный в клетку зверь. Потом он остановился посреди комнаты, запустил обе руки в свои тёмные волосы и сжал их в кулаки, будто пытаясь удержать себя от чего-то. Я видела, как дрожат его пальцы.

— Чёрт, - выдохнул он. Почти спокойно. Почти ровно. Но в этом одном слове было столько сдерживаемой силы, что мне показалось - сейчас треснет стекло в окне. Голос его дрожал - нет, не от слабости, а от той бешеной энергии, которую он с таким трудом пытался запереть внутри себя.

— Данила… - начала я, шагнув к нему.

— Нет! - Он резко обернулся, и я застыла на месте. Его глаза горели, в них плескалось что-то тёмное, почти чёрное, и я впервые увидела, каким он может быть по-настоящему опасным. - Не сейчас. Потому что если я сейчас начну говорить всё, что думаю, - его голос сел, превратился в хрип, - ничего хорошего из этого не выйдет.

Он остановился посреди кухни, высокий, напряжённый, с побелевшими костяшками пальцев, с дрожащей челюстью - совершенно потерявший ту привычную лёгкость, которая всегда его отличала. Сейчас он был похож на человека, стоящего на краю пропасти и с огромным трудом удерживающего равновесие.

Я молчала. Не могла вымолвить ни слова. Только смотрела на него и чувствовала, как внутри меня разливается странное, горькое тепло - от того, что он пытается сдержаться ради меня, хотя каждая клетка его тела кричит о другом.

Он тяжело выдохнул, и этот выдох был похож на всхлип, хотя он бы никогда не признался в этом. Резко отвернулся к окну, уставился в тёмное стекло, за которым проплывали огни города. Несколько секунд мы стояли в полной тишине, нарушаемой только далёким гулом машин за окном.

Потом я тихо, почти неслышно сказала:

— Ты не он.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Только усталость - глубокая, почти осязаемая, будто он нёс на плечах тяжесть, которая была слишком велика для его возраста. Улыбка скользнула по его губам кривой, горькой линией и тут же погасла.

— Слава богу, - ответил он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, такая неподдельная благодарность судьбе, что у меня защипало в глазах.

Он провёл ладонью по лицу - медленно, устало, словно пытался стереть с себя всё напряжение последних минут, собрать себя обратно, вернуть ту маску спокойствия, которую так долго носил. Потом повернулся ко мне, и я снова встретилась с ним взглядом. И впервые за весь этот долгий, выматывающий вечер я увидела в его глазах не злость. Не ярость. Не то опасное пламя, которое готово было выжечь всё вокруг. А боль. Настоящую, человеческую, почти осязаемую боль, которая делала его уязвимым и одновременно сильным.