Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 91 – Лиля Брук

— Зато практично, - ответил он, и уголки его губ чуть дрогнули в подобии улыбки.

— Сразу видно спортсмена, - продолжила я, чувствуя, как внутри медленно оттаивает что-то замёрзшее.

— Мы люди простые, - развёл он руками, и на мгновение между нами снова возникла та самая лёгкость, та привычная искра, которая была у нас раньше. На несколько секунд стало легче. Почти нормально. Почти как до всего этого кошмара.

Но потом Данила снова стал серьёзным. Вся его расслабленность исчезла, как утренний туман, и я увидела, как в его глазах зажглась та самая взрослая, твёрдая решимость.

— Послушай меня внимательно, - сказал он, и его голос прозвучал твёрдо, но мягко, как сталь, обёрнутая в бархат.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

— То, что произошло сегодня - не твоя вина. - Он говорил медленно, чеканя каждое слово, будто вбивая их в моё сознание. - И то, что было тогда - тоже. Ты была младше. Доверилась человеку, которому должна была иметь возможность доверять. Он этим воспользовался. Это его ответственность. Не твоя.

Я открыла рот, чтобы возразить - по привычке, по старой защитной реакции, которая всегда включалась, когда кто-то пытался снять с меня груз вины. Но не смогла. Потому что впервые за много лет кто-то говорил об этом без жалости, без снисходительности, без того приторного сочувствия, от которого хочется провалиться сквозь землю. Он говорил просто, как о факте. Как о чём-то очевидном и неоспоримом. И в этой простоте была такая сила, что я не нашла слов для возражения.

— Хорошо, - тихо сказала я, и это слово далось мне легче, чем я ожидала.

Он кивнул. Но я видела, как его взгляд снова стал отсутствующим, как он ушёл в себя, думая о чём-то тяжёлом и невесёлом. Морщинка пролегла между его бровей, губы сжались в тонкую линию.

— Что? - спросила я, чувствуя, как внутри снова закрадывается тревога.

Данила помолчал. Слишком долго. Каждая секунда этого молчания отдавалась в моей груди глухим стуком.

— Ничего, - ответил он, но я слышала в его голосе напряжение.

— Воронцов.

— Алиса… - Он впервые за весь вечер назвал меня по имени, и от этого почему-то стало ещё тревожнее. Обычно он обращался ко мне по фамилии или с каким-нибудь дурацким прозвищем, но сейчас, в этом тихом, почти интимном звучании моего имени, было что-то тяжёлое и важное.

Он опустил взгляд. Я видела, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались, потом снова сжались - будто он пытался справиться с чем-то, что рвалось наружу. Потом он тихо сказал:

— Я сегодня понял одну вещь.

— Какую? - спросила я, и мой голос прозвучал почти шёпотом.

Он усмехнулся. Криво, горько, без тени веселья, только с той особенной, взрослой горечью, которая не свойственна людям его возраста.

— Я очень сильно недооценивал собственного отца, - произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. Я смотрела на Данилу и видела, как ему трудно говорить об этом - как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, как дёргается жилка на виске.

— Данила… - начала я, но он покачал головой, останавливая меня.

— Нет, правда. - Он усмехнулся снова, и в этой усмешке было столько боли, что у меня сжалось сердце. - Я думал, что знаю, каким он может быть. Думал, что все эти годы я видел его настоящего. Оказалось - не знаю.