Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 95 – Лиля Брук

— Ну? - не выдержала я.

— Что ну?

— Ты уже двадцать минут смотришь в потолок как героиня французского артхауса. Ещё немного, и я начну искать рядом субтитры.

— Это называется рефлексия.

— Это называется улики, улыбнулась я.

Анька вздохнула. Тяжело. Театрально. С тем надрывом, который мог бы принести ей «Оскар» за лучшую женскую роль в драматическом кино. Я знала этот вздох - он означал, что сейчас начнётся что-то важное.

— Кажется, я влипла, - произнесла она, и голос её дрогнул на последнем слове.

Я повернула голову, убирая с лица остатки маски.

— Насколько сильно?

— Катастрофически.

— О.

— Именно.

Это действительно было серьёзно.

— Кто он? - спросила я, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

— Почему сразу он?

— Потому что женщины тебя не интересуют. Ты это говорила триста раз, и я помню каждое слово.

— Справедливо. - Она снова вздохнула и перевернулась на бок, чтобы видеть моё лицо. - Его зовут Матвей.

— Уже плохо.

— Почему?

— Потому что ты знаешь имя. Ты никогда не запоминаешь имена, если человек тебе неинтересен. У тебя целая система: «вон тот, с бородой», «тот, который вечно в свитере», «парень с кафедры, который смешно чихает». А тут - Матвей. Это уже диагноз.

— Алис, это минимальное требование для симпатии.

— Для тебя нет. - Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. - Для тебя это уже серьёзно. Рассказывай.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и я видела, как в её глазах загорается тот самый мягкий, тёплый свет, который появляется, когда человек думает о ком-то важном.

— И он реставратор. - Она произнесла это так, будто говорила о чём-то сокровенном.

— Исторических зданий?

— Да. Он восстанавливает старые особняки. Работает в центре. Он рассказывал, что однажды нашёл под слоем штукатурки фреску девятнадцатого века. Представляешь?

— Борода есть?

— Есть, - призналась она, и я увидела, как её щёки покрываются лёгким румянцем.

— Господи.

— Да, - выдохнула она, и в этом выдохе было столько обречённости, сколько может быть только у человека, который окончательно и бесповоротно влюбился.

— Очки?

— Иногда.

— Аня. - Я приподнялась на локте, чтобы видеть её лучше. - Ты влюбилась в человека, которого будто сгенерировал музейный отдел. Ты его не придумала? Он существует на самом деле?

— Знаю, - простонала она и уткнулась лицом в плед. - Я знаю. Это стереотипно. Это предсказуемо. Это звучит как сценарий дешёвой мелодрамы. Но он реальный. Он живой. И я...

Мы обе рассмеялись. Смех вырвался внезапно, громко, и Барсик даже приоткрыл глаза, чтобы посмотреть на нас с неодобрением. Впервые за всю неделю мне стало легко. По-настоящему легко. Без мыслей о гранте. Без мыслей о Сергее Александровиче. Без тяжёлого кома в груди, который я носила с собой каждый день. Просто смех. Просто подруга. Просто вечер, в котором не было места страху.

— И в чём проблема? - спросила я, когда мы отдышались.

Анька помолчала, и я видела, как её лицо становится серьёзным. Смех ушёл, и на смену ему пришло что-то глубокое, что-то такое, что она обычно держала в себе.

— Я не хочу превращать человека в центр своей вселенной, - сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая взрослая, тяжёлая мудрость, что у меня перехватило дыхание.

Улыбка медленно исчезла с моего лица. Я смотрела на неё и видела не ту Аньку, которая вечно смеётся и драматизирует всё на свете, а ту, которая иногда просыпается ночью и думает о том, как устроена жизнь. Ту, которую я знала с первого курса, но видела лишь несколько раз.