Книга Деревенская история, страница 10 – Яра Славцева

Сказала и сама же замолчала.

Слишком лично.

Слишком честно.

Но он не усмехнулся и не отвёл разговор в сторону. Просто посмотрел на меня так внимательно, что мне опять захотелось встать и срочно заняться полами, занавесками или перекопкой огорода — чем угодно, только бы не сидеть под этим взглядом.

— Это хороший навык, — сказал он наконец. — Дом от этого живой.

Лиза в этот момент мазала вареньем хлеб с такой сосредоточенностью, будто от ровности слоя зависело будущее страны.

— Пап, — сказала она вдруг, — а тётя Вера красивая.

Я поперхнулась чаем.

Егор медленно повернул голову к дочери.

— Лиза.

— А что? Я просто сказала.

— Это заметно, — негромко произнёс он.

И вот тут я уже не просто поперхнулась, а чуть не умерла как женщина от внезапности.

Потому что сказано это было без шутки. Спокойно. Глубоко. Так, словно он давно это отметил и не видел смысла скрывать.

Я поставила чашку на стол.

— А вы, Егор, всегда такой… прямой? — спросила я, пытаясь вернуть себе голос.

— Нет. Только когда устаю притворяться.

— Очень неудобная черта.

— Для кого?

— Для нервной системы окружающих.

Лиза ничего не поняла, но явно ощутила, что происходит что-то интересное. Посмотрела на нас с сияющим любопытством и откусила хлеб так торжественно, словно сидела в первом ряду на спектакле.

Я почувствовала, что ещё немного — и начну краснеть уже всерьёз.

Поэтому встала.

— Так. Раз уж вы оба пришли, будете мне помогать.

— В чём? — спросил Егор.

— В разборе чердака. Мне нужно проверить старые коробки, а одной тащить неудобно.

Он тоже поднялся, не задавая лишних вопросов.

И я вдруг поняла: вот что в нём особенно подкупает. Он не делает вид, что женщина обязана всё попросить дважды, объяснить трижды и потом ещё убедить, что помощь действительно нужна.

Если надо — делает.

Это очень мужское качество.

И очень опасное для женщины, которая уже начинает привыкать к его присутствию.

Чердак у Зины Лунёвой был устроен примерно по тем же принципам, по каким память устраивает человеку детство.

С виду — пыль, коробки, сундуки и старые вещи.

А копнёшь — и всё живое.

Вера стояла на табуретке, пыталась дотянуться до большой картонной коробки на верхней полке и при этом сердито сопела. Я снизу смотрел на это безобразие секунд десять, потом не выдержал.

— Слезайте.

— Я почти достала.

— А если упадёте?

— Поймаете.

Сказала легко, не подумав.

А у меня от этого простого «поймаете» внутри что-то сдвинулось.

Я шагнул ближе, положил ладони ей на талию — просто чтобы снять с табуретки, не дать качнуться — и в ту же секунду понял, что зря.

Не в смысле неправильно.

В смысле слишком сильно это почувствовал.

Она замерла.

И я тоже.

Всего секунда, не больше. Тёплая ткань платья под ладонями, живая мягкость её тела, запах — чистый, тёплый, с мятой и чем-то домашним. И тишина такая, что слышно было, как внизу Лиза что-то рассказывает коту.

Я осторожно поставил Веру на пол и отступил на полшага.

— Я сам, — сказал хриплее, чем хотел.

— Какой вы, однако, командный, — проговорила она, не оборачиваясь.

Но уши у неё порозовели. Я заметил.

Коробку я, конечно, достал. Потом вторую. И старый чемодан. И ещё две корзины с какими-то кружевами, фотографиями, детскими книжками и совершенно невозможным количеством тёткиных сокровищ, которые Вера перебирала так бережно, будто касалась не вещей, а времени.