Книга Контракт на любовь, страница 39 – Яра Славцева

— Ты говоришь “ты” только когда злишься или забываешься, — заметил он как-то.

— Значит, я очень часто забываюсь.

— Я заметил.

— Это жалоба?

— Это наблюдение.

— Ты ужасно любишь наблюдать.

— Это профессиональное.

— Ты врач только по бизнесу.

— А ты язва по призванию.

— Спасибо. Давно мечтала о признании.

Он улыбался так редко и так по-настоящему, что каждый раз у меня что-то срывалось внутри. И это было уже не смешно.

Самое страшное случилось в ту ночь, когда мне приснился Борис.

Я давно не видела его во сне. Точнее, видела иногда, но смутно: силуэт, спину, голос, руки, вечно занятую, вечно усталую походку. А тут — будто кто-то открыл старую дверь.

Во сне он сидел на кухне. На нашей старой кухне. В той квартире, где стены впитали всё — любовь, скандалы, запах табака, детский смех, мои слёзы в ванной, редкие тихие вечера, когда он был почти собой. Борис сидел, крутил в пальцах кружку и смотрел на меня так, как смотрел в трезвые, хорошие дни — чуть виновато, почти нежно.

— Ты счастлива? — спросил он.

А я не смогла ответить.

Потому что знала: если скажу “да”, предам память о нём. Если скажу “нет”, предам себя.

Я проснулась с криком.

Не громким, но рваным — таким, который вылетает сам, когда тело ещё не поняло, что уже не спит.

Дверь в спальню распахнулась почти сразу.

— Агата?

Виктор подлетел ко мне быстрее, чем я успела взять себя в руки. Я сидела в постели, мокрая от пота, с дрожащими руками и ощущением, будто меня только что вытолкнули из прошлого лицом в настоящее.

— Всё нормально, — сказала я автоматически.

— Ты плачешь.

Как же я ненавидела очевидные, неоспоримые факты.

Он сел рядом, и я вдруг поняла, что больше не хочу врать. Не ему. Не сейчас.

— Мне приснился Борис, — сказала я.

Виктор молчал.

Я обняла себя за плечи, как будто это могло собрать меня обратно.

— Я… — слова застревали, цеплялись, не хотели складываться в приличную речь. — Я не знаю, как о нём говорить правильно. Все хотят, чтобы мёртвых любили красиво. Или ненавидели окончательно. А у меня не получается ни то ни другое.

Он не перебивал. Только смотрел. Очень внимательно. Так, как человек смотрит на место, где недавно была открытая рана.

— Я любила его, — сказала я тихо. — Правда любила. Он умел быть… настоящим. Весёлым. Тёплым. Он смешил Захара до икоты. Покупал мне булочки с корицей, потому что говорил, что я сразу становлюсь добрее. Он мог быть таким хорошим, что мне казалось — всё, теперь будет иначе. А потом снова пил. Злился. Орал. Ломал то, что мы только начали склеивать. И я всё время жила между этими двумя Борисами. Между тем, кого любила, и тем, кого боялась.

Голос у меня дрожал. Я ненавидела это. Ненавидела свою жалкость, свою правду, свою усталость.

— Когда он умер, я плакала, — продолжила я. — И мне было больно. Но ещё… ещё дома стало тихо. И мне стало легче. И я до сих пор не могу простить себе это облегчение.

Вот оно. Сказано.

Самая страшная правда всегда звучит удивительно просто.

Виктор поднял руку и очень осторожно убрал мне волосы с лица.

— Тебе не за что себя прощать, — сказал он.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Конечно. Легко сказать. Ты же не я.

— Нет, — ответил он тихо. — Но я вижу, что ты слишком долго несла это одна.

И от этих слов меня снова разорвало.

Я не помню, в какой момент оказалась у него в объятиях. Только помню, как уткнулась лицом ему в шею, как пахло от него теплом и чем-то чуть древесным, как его ладонь легла мне на спину — не требовательно, не собственнически, а просто надёжно. И как вдруг стало можно плакать не в одиночестве.