Книга Контракт на любовь, страница 40 – Яра Славцева

Это было, пожалуй, самым интимным, что вообще случалось со мной за последние годы. Не секс. Не поцелуи. А то, что рядом с этим мужчиной я вдруг не обязана была быть собранной.

Я подняла голову первой.

Посмотрела на него.

Он был слишком близко.

И в его глазах было то, что уже невозможно было спутать ни с вежливостью, ни с сочувствием, ни с удобной страстью.

Желание. Да.

Но не только.

Что-то глубже. Тише. Страшнее.

— Виктор…

Он не дал мне договорить. Не словами. Взглядом. Почти безнадёжно честным.

Я поцеловала его сама.

Потому что иногда женщине нужен не план, не объяснение и не будущая безопасность, а один-единственный мужчина, который держит её так, будто она не развалится у него в руках.

И в ту ночь я не сказала “одна ночь”.

Потому что уже знала — мы давно врём оба.

А утром всё равно всё испортила жизнь.

Точнее, не жизнь. Его отец.

Виктор ушёл в кабинет раньше всех и вернулся на кухню уже с тем выражением лица, которое я начала узнавать: жёсткое, собранное, слегка ледяное. Будто за пару минут внутри у него снова защёлкнулись все внутренние замки.

— Что случилось? — спросила я, ставя на стол чашки.

— Ничего.

— Врёшь.

Он посмотрел на меня.

— Отец звонил.

— И?

— Ничего.

Вот это “ничего” уже было другим. Коротким. Острым. Неприятным. Тем самым, которое не отвечает, а отталкивает.

Я почувствовала, как внутри сразу всё напряглось.

— Если ты злишься, не обязательно делать вид, что это не так.

— Я не делаю вид.

— Тогда почему говоришь со мной так, будто это я звонила тебе с утра и портила жизнь?

— Агата, не начинай.

— Не начинай что?

Он выдохнул через нос и отвернулся к окну.

Это движение было коротким. Но во мне что-то уже сработало по старой памяти. Точно так же Борис иногда стоял спиной — сначала молчание, потом раздражение, потом голос становился жёстче, чем должен.

Я ненавидела свою реакцию. Ненавидела ещё до того, как осознала её.

— Если ты хочешь быть один, можно сказать нормально, — произнесла я холоднее, чем собиралась.

— Я уже сказал.

— Нет, Виктор. Ты не сказал. Ты оттолкнул.

— Господи, да просто оставь это на пять минут!

Он не крикнул.

Ни разу.

Но голос у него стал таким резким, что чашка в моей руке дрогнула.

И всё.

Тело не интересуют оттенки. Тело помнит не слова, а опасность.

Я вздрогнула и отступила на шаг раньше, чем успела себя остановить.

Виктор замер.

В кухне повисла тишина.

И тут я увидела краем глаза, что в дверях стоит Захар.

Он всё слышал.

И, что гораздо хуже, всё видел.

Его лицо изменилось мгновенно. Закрылось. Потемнело. Стало взрослым и страшно похожим на то выражение, с которым он в детстве молча надевал наушники, когда дома начинало пахнуть скандалом.

Он посмотрел на меня. Потом на Виктора.

— Ты сделал маме больно, — сказал он тихо.

Виктор побледнел.

— Захар…

— Ты такой же, как он.

Я закрыла глаза.

Нет.

Только не это.

Только не так.

Но слова уже были сказаны. И в комнате стало так холодно, будто из прошлого открылась дверь.

Я не повышал голос.

Формально.

Технически.

Юридически.

Поздравляю, Соболев. Можно выдать себе справку о примерном поведении и медаль за то, что не превратился в идиота полностью — лишь на восемьдесят процентов.

Захар стоял в дверях кухни, худой, прямой, с таким выражением лица, будто ему не одиннадцать, не двенадцать и даже не пятнадцать, а вся вечность подросткового презрения к несовершенным взрослым. Только в этот раз под презрением была не привычная колючесть. Боль.