Книга Контракт на любовь, страница 42 – Яра Славцева

И, господи, как же иногда мало нужно, чтобы мужчина почувствовал себя и спасённым, и виноватым одновременно.

Потом пришёл суд.

Если честно, слово “пришёл” тут не совсем верное. Суд не приходит. Он нарастает. Как гроза. Как температура. Как бессонница перед днём, от которого слишком многое зависит.

Вера Павловна решила не мелочиться и пошла до конца. К иску о выселении добавились формулировки о “нестабильных условиях воспитания”, “сомнительном окружении” и прочая юридическая гадость, которую обычно пишут люди, не способные отличить любовь к детям от правильного банковского счёта.

Я подключил юристов сразу. Лучших из тех, кто у меня был. Не потому что собирался кого-то покупать. Просто потому, что не видел смысла отправлять Агату на бой с ножом, когда у меня в распоряжении есть целая батарея точных, дорогих и очень мотивированных специалистов.

— Я не хочу, чтобы ты делал что-то незаконное, — сказала она мне вечером перед первым заседанием.

— Подкуп судьи?

— Например.

— Агата.

— Что?

— Я владелец клиник, а не персонаж дешёвого сериала.

— Иногда трудно отличить.

— Это оскорбительно.

— Зато честно.

Я усмехнулся, но внутри всё равно было натянуто до предела.

Судебное утро пахло кофе, документами и нервами. Захар был молчаливее обычного. Степан серьёзен до невозможности и потому особенно трогателен. Он надел “счастливый” свитер с динозавром, потому что, как объяснил, “если Кеша пережил операцию хвоста, то и мы переживём суд”.

Неоспоримая логика.

В зале было душно. Агата сидела рядом со мной прямая, собранная, в тёмном платье, с тем самым лицом, которое я уже начал узнавать как её боевое. Лицо женщины, которая может дрожать внутри, но снаружи будет держаться так, будто сама придумала правовую систему.

Когда вошла Вера Павловна, я понял: она действительно верит в свою правоту. Не притворяется. Не играет. Верит. И, пожалуй, именно это делало её особенно опасной. Ничто так не разрушает чужие жизни, как убеждённость в собственной моральной исключительности.

Слушания тянулись мучительно долго. Её сторона пыталась давить на доходы Агаты, на перемену места жительства, на “неустойчивую эмоциональную среду”, на то, что дети якобы нуждаются в “более стабильном воспитании”. Я сидел и чувствовал, как медленно, ровно закипает во мне злость. Не ярость. Не желание вмешаться. Просто холодная, хирургическая ненависть к тому, как легко некоторые люди называют заботой попытку отобрать у матери детей.

А потом Вера Павловна не выдержала и подошла к Агате в коридоре.

Я был в нескольких шагах, говорил с юристом, но услышал всё.

— Ты опозорила память моего сына, — сказала она тихо, с той безупречной интонацией, которая у приличных женщин заменяет яд. — Вышла за этого… человека. Притащила детей в чужой дом. Продалась, как я и говорила.

Агата стояла ко мне спиной. Я видел только, как напряглись её плечи.

— Вы закончили? — спросила она.

— Нет. Я только начала.

И вот тут Агата развернулась.

Пощёчина прозвучала не громко. Но очень красиво.

Чётко.

Ясно.

С тем редким достоинством, которое бывает у женщин, слишком долго молчавших.

В коридоре повисла мёртвая тишина. Даже мой юрист, человек, способный обсуждать имущественные споры во время обеда, на секунду замер с лицом человека, получившего эстетическое удовольствие от совершенно непроцессуального действия.