Книга Его воровка. Я украду твою любовь, страница 82 – Евсения Медведева

Придётся набраться терпения.

— Савин, — Кристина остановилась на пороге гостевой спальни, стянула толстовку через голову, и по обнаженным плечам рассыпались рыжие локоны. В тусклом свете подсветки кожа её отливала розовым золотом, гармонично оттеняя манкую рыжину…

Ладони вспыхнули, по пальцам огонёк загулял. Желание прикоснуться стало непреодолимым! Тело само подсказывало, что делать — отбросил куртку и сделал всего один шаг, но Киса выбросила руку, устанавливая дистанцию.

— Савин-Савин… А я-то всё думаю, когда же твоё терпение лопнет? Дурным делом даже решила, что ты один такой на всем белом свете, — она улыбалась, а глаза были мёртвые, безжизненные. В них и боль, и страх, и смута из новых чувств. И как бы Киса ни пыталась одержать над этой бурей верх, пока ничего не получалось.

— Ты о чем? — я не выдержал и закурил, присаживаясь на пуф в прихожей.

— Что, Савин, все эти слова про то, что в таких, как я, не влюбляются, на таких сразу женятся — это все чушь собачья? Настало время платить телом? — вдруг Киса впилась в тонкие лямки своего топа и начала медленно оттягивать их вниз. И даже её взгляд поменялся, там поселились заочное разочарование и жгучая провокация — она нарочно играла, чтобы убедиться — я один из НИХ…

— Чего ты боишься? Что я наброшусь на тебя и возьму то, чего ты и сама хочешь? — выдохнул густое сизое облако, а после ударил по выключателю, погружая коридор в темноту.

— А с чего ты взял, что я хочу тебя? — голос Кристины изменился, всерьез напоминая томное мурчание изголодавшейся по ласке кошки.

— А с чего ты взяла, что я такой, как те, кто делал больно?

— Быть может, с того, что при первой встрече ты приковал меня наручниками? — Киса дернула бровью и вновь оттянула бретельки, открывая соблазнительную ложбинку груди, а после сама ударила по выключателю со своей стороны, завершая наше уединение ласковой темнотой.

Услышал рваный выдох, всхлип, который она попыталась скрыть. Но мне не нужен был слух, я чувствовал её каждой ниточкой нервных окончаний.

— Я был просто неопытен в общении с дамами, способными пробраться даже в самый охраняемый бункер. Но я учусь…

— Женя, я не хочу говорить о Румянцеве, — вдруг на выдохе выпалила Киса, и послышался шорох. Она скатилась по дверному косяку прямо на пол. — Хочу, чтобы они все исчезли, растворились и забыли обо мне. Знаешь, в детском доме у меня была игра… Перед сном я представляла своего отца… Он бы высокий, смуглый, сильный и убитый горем от мысли, что его единственная дочурка потерялась, — Киса тихо рассмеялась над собственными мыслями. — Я представляла себя маленькой Элли, что когда-то найдет те самые туфельки, и щелкнет каблучками на желтой мощеной дорожке, вмиг оказываясь в доме с тёмным лакированным паркетом. Эта мысль успокаивала меня, помогала уснуть, а утром я ждала вечера, чтобы снова помечтать.

— И что изменилось? Есть и отец, наверняка, убитый горем, и туфельки у тебя подходящие найдутся. Ты могла сегодня ему все рассказать и увидеть искреннюю реакцию и правду о своём прошлом узнать. Но ты этого не сделала… А знаешь, что будет сейчас?

— Что?

— Это за тебя сделает Петухов, — я был вынужден сказать правду, какой бы горькой она не была. — Он у тебя всю жизнь забирал все, что имеет ценность: родителей, наследство, богатого дедушку, уютный дом, первую рыбалку, домашний торт со свечами и кривой надписью, сделанной мамой. Неужели ты думаешь, что он и это не заберет?