Книга Опалённая жизнь, страница 109 – Мари Милас

— Это магия этого дома, — усмехаюсь я. — Здесь всегда чувствуешь себя ребенком.

— Я всегда знал, что ты в конце концов завоюешь эту девушку, — постукивает Рид

по столу. — Самая крепкая и ценная любовь — та, что начинается с дружбы. Она не начинается с

фейерверка, даже не всегда с бабочек в животе. Она годами растет в тишине, как привередливое

растение, которое боится слишком яркого солнца. Она взращивается никем не замеченными

украденными взглядами и…

— Терпением, — добавляет Элла, возвращаясь обратно на место. — Терпение вообще

самое важное в браке, дружбе, любви, если спросите меня. Только один Рид со своими дурацкими

удочками в кладовке чего стоит, а про своих детей я вообще молчу.

И вот так вся глубокая философская мысль Рида сводится к яркой улыбке Эллы, на

которую ее муж спустя десятилетия смотрит с обожанием.

— Спасибо, — не то чтобы они открыли на что-то глаза, но я не осознавал, как

нуждался в этом разговоре.

Я опускаю взгляд в кружку, наблюдая, как по поверхности медленно расходятся

круги. И вдруг понимаю, что дело не только в словах Рида и Эллы. Дело в том, что я не один.

Потому что, если быть честным… с момента ухода родителей мне всегда не хватало этого

момента.

Момента, когда ты можешь прийти домой, сесть за стол и сказать:

«Я по-настоящему счастлив».

Я сглатываю, проводя пальцем по ободку кружки.

— Я… — начинаю, но на секунду запинаюсь. — Я, наверное, просто давно не

чувствовал, что мне есть с кем этим поделиться. Томас не считается, он лезет даже туда, куда

я его не приглашаю, — усмехаюсь я. — Но когда нет семьи, ты привыкаешь держать все внутри.

Даже хорошие вещи. Поэтому спасибо, что посадили меня за этот стол, мне было нужно это.

Элла медленно тянется ко мне через стол и накрывает мою руку своей теплой

ладонью.

— У тебя есть семья, Гарри, — тихо говорит она.

И я верю в это.

* * *

Я начинаю с пола. После того, как дом поднимали, а потом возвращали на место,

весь паркет, лежавший десятилетиями, пошел волной. Я осматриваю стены, отмечая, что

некоторые из них нужно штукатурить, чтобы не поползли трещины.

Ничего критичного, но дом словно заново учится стоять на ногах, как человек

после долгой болезни. Как я после комы. В этом есть что-то почти сентиментальное, будто дом

покосился, как и что-то внутри меня только для того, чтобы на это наконец-то обратили

внимание.

Я присаживаюсь на корточки и провожу ладонью по вздыбившемуся паркету, чувствуя

под пальцами шероховатость времени. На секунду мне кажется, что я трогаю не просто дерево, а

годы, которые этот дом прожил без меня, тихо оседая.

Поднимаюсь, беру инструмент и начинаю снимать старые доски одну за другой, и с

каждым резким звуком, с каждым выдернутым гвоздем из меня будто выходит все ненужное —

усталость, злость, страхи, которые я зачастую игнорирую.

Пыль поднимается в воздухе, оседает на коже и волосах, но я не вытираю ее. Мы с

домом оба грязные, и мы оба сейчас в попытке стать лучше, чем были.

Солнце медленно перемещается по комнате и подсвечивает стены, требующие

внимания: где-то штукатурка треснула, где-то отошли обои, и я скольжу по ним взглядом,

представляя, как все это может выглядеть — светлее, теплее, живее. В голове мелькает образ

Лолы, стоящей у окна с книгой в руках, и это почему-то становится самым точным ориентиром