Книга Роковая ошибка мистера Куина, страница 87 – Бенедикт Браун

— Представляю, как тебе странно сюда возвращаться. – Она осмотрелась, словно сама увидела оранжерею впервые.

Я медлил с ответом. Меня отвлекал блеск ее глаз, цвет которых так хорошо подчеркивало платье. Я испугался, что ляпну что-то неприличное.

— Странно? Почему странно? – спросил я как дурак, ведь сам только что говорил ее матери то же самое. Что тоже странно.

— Ну, странно видеть все эти знакомые лица, места, в которых не был уже десять лет.

— Да нет, ничего странного.

— Правда?

— Да. Все совершенно привычно. Ничегошечки странного. – Я вытянул ноги, закинул одну на другую и откинулся на спинку стула. Он оказался совсем не устойчивым и упал бы назад, если б я не шлепнул ладонями по столу. Белла явно посчитала меня в тот момент клоуном ни хуже Гарольда Ллойда^[16].

Белла засмеялась, спасая меня от позора, и мне тут же полегчало.

— Ты такой смешной, Мариус! Я начала это забывать.

Я наклонился, чтобы на случай, если ножки антикварного сокровища подо мной все же сломаются, меня хотя бы спас столик.

— Я никогда не понимал, почему мы помним одно, но забываем другое. У меня сохранились детские воспоминания о каких-то совершенно незначительных мелочах, а попроси меня нарисовать портрет отца, и я не буду знать, с чего начать. – На мгновение мой голос стих, а Белла не знала, что на это сказать, поэтому мне пришлось продолжить: – Например, я забыл, как ты хорошо поешь, поэтому был очень удивлен на Новый год.

Ее улыбка стала чуть ехидной.

— Тогда я должна в кое-чем признаться. В детстве у меня был ужасный голос, но за время нашей разлуки я занималась пением. – Белла покраснела и попыталась сменить тему. Она всегда ненавидела разговаривать о себе. – Это Люсинда у нас поет. Помнишь, когда нам было десять, мы ставили пьесу?

— Теперь помню. – Она потянула за какой-то рычаг, и воспоминание вывалилось на меня. – Ее Додо написала. Ты была рассказчиком. Мы с Джеймсом почему-то сражались не на жизнь, а на смерть, а Люсинда пела все песни. Это даже была не пьеса, а возможность искупаться в ее таланте.

Мы оба замолчали, не знаю, о чем думала Белла, но я думал о войне и о том, как она все изменила. Не только жизни тех, кто там погиб, или тех, кто их любил, но и жизни остальных – нас будто прервали, перебили, заморозили.

Белла, конечно же, думала о чем-то совсем другом, смотря на меня через пламя свечи и тепло улыбаясь. Ее аккуратные ладошки лежали на скатерти. Она сказала:

— Странно думать, что кто-то, кого мы знали всю жизнь, убил Джеймса.

Эта резкая смена темы была почти так же уместна, как мое внезапное мурлыкание.

— Мне кажется, – продолжила она, не хватаясь за приятный разговор, который мы только что вели, – есть два вероятных мотива убийства Джеймса. При всех прочих обстоятельствах все сводится либо к любви, либо к деньгам.

— Все всегда сводится либо к любви, либо к деньгам.

Мне выдалась возможность полюбоваться не только ее красотой и изысканным нарядом, но и работой ее феноменального интеллекта. Он впечатлял меня еще больше.

— Но к нашим друзьям эта аксиома особенно применима, не думаешь? – Я ничего не думал на этот счет, поэтому она продолжила: – Джеймс и Ричард мечтали быть столь же богатыми, как мой отец, а мы – все остальные – думали только о любви.

— А по-твоему, Джеймс и Ричард о любви не мечтали?