Книга Генеральный папа, страница 27 – Алёна Амурская, Ника Лето

Но он проходит мимо. В свой кабинет.

Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда он садится в кресло и поворачивается к монитору. Его лицо снова непроницаемо. Лед, сталь, контроль.

Я выдыхаю, чувствуя, как сердце постепенно возвращается в нормальный ритм, и сажусь на стул. Ноги не держат.

Юля поднимает голову, смотрит на меня, потом на открытую дверь в кабинет отца, потом снова на меня. Она ничего не говорит, просто снова возвращается к пазлу.

Я смотрю на свои руки. Они все еще дрожат.

А ещё моя кожа горит. Прямо там, где были его пальцы.

Аня

Электронные цифры в правом нижнем углу монитора бесстрастно перескакивают на 19:00.

Мой первый, совершенно безумный и сюрреалистичный рабочий день в роли «администратора приемной» подошел к концу. Я вымотана так, будто вручную разгрузила вагон с углем, а потом этот же вагон меня переехал. Гудит спина, ноют ноги, а в голове — сплошная вязкая каша из потрясений.

Я откидываюсь на спинку удобного офисного кресла и тихонько выдыхаю.

Юля сидит прямо на пушистом ковре в двух шагах от моего стола. Она обложилась новыми фломастерами, которые курьер притащил пару часов назад, и увлеченно раскрашивает какого-то мультяшного кота. За последние несколько часов девочка немного оттаяла. Она больше не вздрагивает от каждого шороха, хотя по-прежнему не отходит от меня дальше, чем на пару метров, и постоянно проверяет взглядом, на месте ли я.

Дверь в смежный кабинет генерального прикрыта, но не до конца. Оттуда доносится приглушенный голос Зарубина, который ведет какие-то телефонные переговоры на английском. Низкий, ровный, уверенный тембр, от которого у меня по коже почему-то каждый раз бегут мурашки.

Я смотрю на часы еще раз. Пора. Я ведь теперь живу здесь, на работе, двадцать четыре часа в сутки. Мой мозг всё еще отказывается принимать эту информацию, но подпись на контракте с космической суммой оклада говорит об обратном.

Тихо встав со стула, я беру со спинки свое старенькое, купленное на распродаже серое пальто. Надеваю его, просовывая руки в рукава, беру сумочку и медленно опускаюсь на корточки рядом с девочкой.

— Юленька, — зову я максимально мягко и ласково.

Девочка поднимает голову от раскраски. Ее огромные, пронзительно-серые глаза смотрят на меня с легким вопросом.

— Солнышко, послушай меня внимательно, — я улыбаюсь, стараясь говорить спокойно и обыденно. — Рабочий день закончился. На улице уже темно. Мне нужно съездить к себе домой на пару часиков. Я только соберу чемодан — возьму свою пижамку, зубную щетку, одежду, чтобы переодеться на завтра... и сразу же вернусь к тебе. Честно-честно, обещаю. Одна нога здесь, другая там. А ты пока побудь с... э-э… с Максимом Эдуардовичем. Он там, за стенкой.

Я произношу эти безобидные и, казалось бы, логичные слова, но даже не успеваю понять, какую фатальную ошибку совершаю. Для меня фраза «я скоро вернусь» — это обычный бытовой рефлекс. А для брошенного родной матерью пятилетнего ребенка нет понятия «скоро».

Забурин успел обрисовать мне картину случившегося, от которой я пребывала в трансе несколько часов. Но я уже как-то адаптировалась к мысли, что так бывает. Наверное, у той женщины были причины для всего этого безумия.

А вот Юля точно не успела принять и осознать. И я только что невольно надавила на больное. Розовая пластиковая крышечка от фломастера выпадает из дрогнувших детских пальцев и катится по ковру.